Ангел на иконе расправил крылья. В доспехе и красном плаще, вооруженный щитом и мечом он смотрел с лакированного дерева и распускал за спиной белоснежные перья.
Бесполое лицо. Спокойный взгляд.
«Здравствуй, Лин».
«Здравствуй, Князь».
Поприветствовав ангела, я перевернулся на другой бок, взбил подушку и, уставившись на полосы света, что пробивались сквозь плотные шторы, подумал: «Вот и всё, Яровой. Вот всё и закончилось. Теперь ты на другой стороне».
Не было сомнений, что всё это происходило в реальности. Ведь само понятие реальности отныне потеряло значение.
Всё кончилось. Больше ни снов, ни яви, ни правды, ни выдумки. Последние границы рухнули, и теперь нет ни жизни, ни смерти. Только плотный белый туман, в котором сливаются отражения.
«Ну а на что ты надеялся? Двадцать шесть лет осознанных сновидений. Литература, волшебство, наркотики. Думал, сможешь остановиться в любой момент? Контролировать? Брось, приятель. Любая болезнь становится хронической, если её не лечить. И шаманская не исключение. В конце концов, когда ты начинал писать книгу, разве не догадывался, что всё именно так и закончится?»
Я думал об этом спокойно, лежа в пустой квартире на двуспальной кровати. Одеяла и простынь пахли кондиционером для белья, и почему-то мне казалось, что именно так пахнут облака в раю. Белые мягкие облака, что плывут над землей. Облака, за которыми ангелы прячутся от людских молитв.
«Ангелы, демоны… Ничем вы, крылатые, не отличаетесь. Одни и те же — что наверху, что внизу» — подумал я. Затем потянулся к тумбочке за сигаретой. Прикурил, не вылезая из постели. Выдохнул дым и почувствовал, как ангел осуждающе смотрит в спину.
Возможно, в первые минуты я и не верил в происходящее до конца. Надеялся в глубине души, что до сих пор не проснулся. Но когда после третьей затяжки дым осел в легких, кровь напиталась ядом и голова закружилась, стало ясно: приехали. Конечная. Никогда во снах я не испытывал слабости от сигарет, и раз теперь она появилась, значит, ангел и в самом деле ожил.
Потушив окурок в стакане с водой, я поднялся и посмотрел на икону. Князь с иконы посмотрел в ответ.
— Ну тебя к бесам, — пробурчал я заспанным голосом. — Ведь бесы это как раз по твоей части, правда?
Князь молчал. В тишине было слышно, как звенит за окнами солнечный свет...
Начинался полярный день.

У звонка и будильника одна мелодия. Потому что так правильно. Каждый звонок — это сигнал из забытого мира, в котором я когда-то существовал. В первые секунды мелодия далёкая и едва различимая, но с каждым мгновением она становится громче и рушит мои сны наяву.
Калейдоскоп образов рассыпается. Я вновь нахожу себя в комнате — в кресле перед окном, за которым плывет по медному небу полярное солнце. Тусклое, низкое... Ни живое, ни мёртвое.
— Алло, — снимаю трубку. — Привет, Гар.
— Привет. Можешь говорить?
— С утра, вроде, мог. Слышишь меня?
— Да.
— Значит, ничего не изменилось.
Тихий смешок в трубке. Затем вновь голос друга:
— Признавайся, Лин. Ты бухой?
— Нет.
— Печально… Потому что я да.
Моя очередь усмехаться.
— Что за повод? — спрашиваю скорее по привычке. Знаю ведь, что повод не важен. Всё это дань традиции — вязать алкоголь и события.
Друг чувствует фальшь, но не обращает на неё внимания.
— Я на раскопках, — говорит он. — Ребята нарыли спирт. Пьём теперь каждый вечер.
— Нарыли на раскопках. Забавно... И куда тебя на этот раз занесло?
— Новосибирская область. Работаем тут в посёлочке на РПЦ. Местный барин решил церквушку построить. Честно говоря, мы здесь больше гастрабайтеры, чем археологи.
Я шучу что-то богохульное. Гарик шутит в ответ. Мы смеемся. Обмениваемся новостями. Строим планы на лето. Затем молчим где-то с минуту, и в какое-то миг я понимаю, а точнее вижу в голове, что именно друг хочет мне рассказать.
— Она снова приснилась, — говорит Гарик, и голос его становится тихим. — Снова, Лин… Думал, это наконец закончится спустя столько лет. Но ничего не меняется. Чёрт... Я всё так же её люблю. Так же, как и в том декабре. Словно время остановилось, понимаешь?
Я молчу в ответ. Смотрю на солнце, которое уже вторую неделю не опускается за горизонт.
— Понимаю, Гар. Прекрасно понимаю.
— А ещё в последние дни я начал переслушивать Цоя.
— Ого. Всё настолько плохо?
— Возможно, даже хуже. Потому что я начал понимать смысл песен.
Тянусь к сигаретной пачке. Прикуриваю. Серный запах от спички смешивается с таким же запахом, что ползёт вместе с дымом от труб заводов.
— Сегодня шёл по улице, — продолжает друг, — и мне казалось, будто я иду сквозь собственную жизнь. Сначала был Крым. Запах моря. Сухой степной воздух. Луна. Потом Енисейск. Яма, в которую я тогда свалился. Больница. Всё, словно навалилось разом. Или даже не навалилось, нет... Просто смешалось. Стало единым.
— Ты ведь археолог, — говорю в ответ. — Сам знаешь, что время — это всего лишь пласты, которые наслаиваются друг на друга.
— Знаю. Но от этого легче не становится. Кажется… я заблудился, брат.
Мы снова молчим, и секунды складываются в бесконечность. В какой-то момент в трубке раздается чирканье зажигалки. Гарик прикуривает на другой стороне — за две тысячи километров от моего мертвого города. Впрочем, расстояние не имеет значения, когда останавливается время.
Я кручусь на стуле. Комната кружится перед глазами. Затем всё замирает и взгляд цепляется за икону. Ангел смотрит на меня безразлично. Сегодня его крылья опущены и сложены за спиной.
— Ложись спать, — говорю я другу. — Завтра будет херово с похмелья. Но легче на сердце.
— Возможно… Если только опять не приснится.
— Ложись спать, Гар. Выкури сигарету. Посмотри на звёзды. И ложись спать. Это всё, что ты можешь сейчас сделать.
— Знаю... знаю… Ладно, бывай, Лин.
— Бывай, друг.
Короткие гудки пульсируют в тишине. Я чувствую их странный металлический привкус. А может, просто виноват местный воздух.

Лето пришло, но не в этот город. Оно пришло туда — в далёкий забытый мир, в котором я когда-то существовал. В мир, где сейчас расцветает черемуха, о которой мы пели с друзьями на берегу Енисея. Где купаются в реках девушки и горят в полях огоньки.
А здесь лишь взошла первая трава. Что тоже неплохо, если подумать. Хоть какая-то жизнь.
Бессонница. Полярный день. Отражение мыслей в зеркалах. Стоит опустить ресницы, и перед глазами расцветают образы. Тёмные колдовские леса, где на косматых ветвях сидят вороны и женщины с оленьими рогами. Поля пшеницы, в которых танцуют призраки. Лед Байкала. Цветные ленты на резных столбах.
Всё это было однажды. Я помню точно — всё было... Вот только почему кажется, будто всё это происходит прямо сейчас? Прямо в этой комнате?
Я закрываю глаза и слышу, как шевелится море, как с неба с хрустальным звоном падают звёзды. Слышу голоса ночной чащи и как над кронами кедров туго хлопают крылья дракона — хранителя сибирской тайги. Слышу воспоминания забытых историй.
Кажется, всё это я когда-то написал, разве нет? В прошлой жизни. Под другим именем.
Ангел смотрит с иконы. В его руках меч, сотканный из солнечного света и щит. Блестящий серебряный щит.
«Зеркало, — вдруг понимаю я, — Огонь и зеркало, чтобы победить змея. Надо же, Князь… Получается, что тот парень в крылатых сандалиях — это тоже ты?»
Князь молчит в ответ.
«Ну и молчи, — усмехаюсь я, прикуривая сигарету. — Неудивительно, что ты носишь такое имя. Подобный Богу. Знаешь, если вы со стариком и правда в чем-то похожи, так это в вашем высокомерном молчании».
Тишина звенит в голове. Пустая светлая тишина…
«Впрочем, я не злюсь. Больше не злюсь. Знаешь, почему, Князь? Потому что мы с тобой — отражения друг друга. И кажется, я простил себя, а значит, и тебя тоже. Я простил себя за всё, что сделал, и за всех, которых не удержал… И за Лиду. Да, Князь, и за неё тоже. Наверное, просто устал от войны с самим собой. Устал побеждать, проигрывать, вновь побеждать и вновь проигрывать. Не нужен мне больше ни щит, ни меч. Ни огонь, ни зеркало. Время остановилось, Князь. А там, где нет времени — нет и борьбы. И этом мире я словно земля, в которой время — всего лишь пласты, что наслаиваются друг на друга. Теперь я, как звёздное небо. Ведь оно точно такое же, Князь. Что наверху, что внизу — всё едино. Нет никаких отличий. И небо хранит время так же, как и земля, ведь, когда мы смотрим на звёзды, то видим вселенную от самого её зарождения. Всему виной скорость света. Ну ты в курсе, Князь. Она не безгранична, и поэтому звёзды, умершие тысячи лет назад всё ещё светят на небе вместе с живыми. Каждую ночь мы поднимаем голову, и видим миллионы лет одновременно — то, что было, и то, что есть. Забавно… Получается, вы, ангелы, дружите с астрономами. А демоны с археологами. Впрочем… всё это лишь отражения».
Погрузившись в мысли, я вновь раскручиваюсь на стуле. Гляжу в потолок. Солнце подсвечивает пылинки, что кружат в хороводе.
«Но знаешь, что мне нравится больше всего? Знаешь, что восхищает меня в этом мире?»
Князь на иконе молчит и начинает медленно расправлять крылья.
«Мне нравится, что и земля, и небо не хранят будущего. Да, то, что случилось, отпечаталось навеки. Но то, что должно случиться… Этого не знаю ни я, ни Гар. И даже ты не знаешь, великий Князь… Сомневаюсь, что об этом знает даже старик. Думаю, всё-таки Гроф его раскусил. Помнишь ту мысль? Сотворив Большой взрыв, Бог лишь запустил калейдоскоп. Но наш Бог не всезнающ, и в этом заключается смысл его существования. Наблюдать за вечной игрой. За тем, как расползаются сквозь пространство и время рукава галактик. В этом вся фишка, Князь. В том, что говорил Коул в том сериале. Когда-то была лишь одна тьма. Но теперь свет побеждает. И единственное, о чем он не догадывался, — это то, что на самом деле никто победить не может. Ведь никакой борьбы и нет. Просто игра. Просто луч времени. Луч света. И как у любого луча, у этой игры есть начало, но нет конца. Будущее безгранично, Князь. Безгранично, как небо, в котором всегда остается место для новых звёзд».
Ангел молчит, и меч в его руке опущен.
Ведь на самом деле ангел никогда и не воевал.

Лето расцветало. Даже здесь — в мертвом городе, что вырос на костях, металле и крови — распускалась зелень на карликовых деревьях. Жизнь дышала и грелась под солнцем, что застыло на небе.
Даты на календаре летели. Полярный день смешивал их и наслаивал события друг на друга. Но жизнь продолжалась. В моменты, когда я выходил из комнаты, творилось, чёрт разбери, какая ересь. Помню красные реки и воду, что вспыхивала от спички. Помню запах солярки над тундрой. Какие-то люди — важные, страшные, испуганные. Всё смешалось под северным солнцем Норильска.
Тем утром ангел смотрел на меня с иконы, как и месяц назад. Спокойный взгляд. Бесполое лицо. Красный плащ и серебряные доспехи.
Я не говорил ничего. Наговорился за месяц. Просто кружился на стуле, закрыв глаза, и следил за тем, как одно за другим проплывают видения. Рассказы, что были написаны. Сюжет «Зазеркалья». И те истории, которым ещё только предстояло вспыхнуть на бумаге, подобно звёздам на бескрайнем небе.
Из дрёмы меня вырвал звонок. Та же мелодия, что и у будильника.
— Алло.
— Алло. Привет, Лин.
— Привет.
— Я тут это… Снова пьян.
— Да, я слышу… Опять приснилась?
— Ага.
Голос друга звучит спокойно. Мы молчим немного, а потом шутим. Обсуждаем новости и всякую чушь прежде, чем вернуться к главной теме.
— Знаешь, Лин… Сколько я девушек уже встречал. Сколько времени прошло. А она всё сидит в сердце. И я не уверен, что когда-нибудь это закончится.
— А оно и не закончится, — отвечаю другу. — То, что случилось, останется с тобой навсегда.
— Звучит херово.
— Это не херово и не хорошо, Гар. Это просто есть. Прошлого не изменить, и любовь твоя никуда не денется.
Друг молчит. Я слышу, как чиркает зажигалка. Щекочет в голове чувство дежавю.
Беру сигарету, прикуриваю и продолжаю:
— Мы будем их любить, Гар. Всю жизнь. До самой смерти. Пока не проснемся снова. Ну ты понимаешь, о чём я…
— Да, понимаю.
— Ты будешь любить её, а я буду любить Лиду. И ничего мы с этим не сделаем. Они теперь — части нашего мира. Части нас самих. И нет смысла рвать душу, пытаясь вырезать из себя кусок. Всё равно заново отрастёт. Прошлое никуда не деть и любовь никуда не деть. Всё, что мы можем — это жить дальше и прекратить воевать с памятью.
Гарик молчит.
Ангел смотрит с иконы.
— Но знаешь, что самое прекрасное в этой сказке?
— Что?
— То, что она никогда не закончится. И свет, который мы потеряли, на самом деле всегда останется с нами, как свет умерших звёзд на небе. Как слой времени. А значит, будет и новый свет, и новая любовь. Пусть она не заменит старой. Она не станет от этого хуже. Она дополнит нас и сделает ещё светлее. Потому что небо бескрайнее, друг. И миры наши бескрайние. Так что места хватит для всех. Просто будем писать историю дальше, не сжигая старых страниц. Ведь без них ничего не получится.
Гарик долго переваривает услышанное. Наверное, это нелегко, потому что я и сам не до конца осознаю, что именно только что произнёс. Но в глубине души понимаю, что всё сказал правильно. Переживаю это каким-то неизвестным ранее чувством, напоминающим солнечный звон под сердцем.
Наконец, Гарик произносит:
— Шёл бы ты священником, Лин.
— Это ещё зачем?
— Не знаю. Просто вдруг захотелось Библию почитать.
Я усмехаюсь и смотрю на икону. Ангел смотрит в ответ.
— Ну так сходи в книжный, купи. Знаешь, есть такие маленькие, в мягком переплете? Возьми такую, чтобы на раскопе удобно было с собой таскать. Или у вас там с книжными магазинами проблемы? Если туго, ты скажи. Я тебе по почте отправлю.
— Лин…
— Что?
— Я на РПЦ работаю. Думаю, найдётся.
Несколько секунд молчу. Затем смеюсь в голос. Гарик что-то шутит вдогонку, и на долю секунды я вижу, как усмехается на иконе ангел. Впрочем, длится это недолго. А может, и не длится вовсе.
Возможно, виной всему местный воздух, от которого кружится голова.
— Спасибо, Лин.
— Тебе спасибо.
— Ага. А за что?
— За то, что понимаешь, в какую игру мы ввязались, когда родились.
— По-моему, не один я пьян сегодня.
— В каком-то смысле это и правда похоже на опьянение.
— Скоро у тебя отпуск?
— Скоро, — отвечаю я, а затем, немного подумав, добавляю: — А может, и не скоро. Время относительно.
— Ой, пошёл к чёрту. Доброй ночи, Лин.
— Доброй, друг.
Коротки гудки в тишине. Застывшее солнце на небе.
Я смотрю в телефон и открываю календарь. «А ведь отпуск наступит быстрее, чем ночь. Впрочем, какая разница?»
Скидываю с себя одежду. Залезаю в кровать. И впервые за месяц засыпаю по-настоящему.