В тот вечер мне позвонил Гарик:
— Здорово, Лин. Значит так. Бери водку и гитару, едем на Енисей. Будем душу искать.
Долго уговаривать меня не пришлось. Уже через полчаса, заехав по пути за вечно хмурым и заспанным Костей Рыжим, мы добрались до Академгородка и, побродив по скалистому берегу, нашли укромную поляну, где наскоро развели костёр.
— А здесь красиво.
— И весной пахнет.
Вокруг шептали ветвями сосны. Небо было как на ладони — ясное, звёздное, и легкая дымка ползла над черным зеркалом Енисея, за которым горели огни коттеджных поселков. На самом краю обрыва росла берёза, чей тонкий ствол, словно на фото-открытке, изогнулся над пропастью.
— Ну что, за встречу?
— За дружбу!
— За молодость!
— За жизнь!
— За душу!
— Заебали, — прервал нас Костя. — Мы пить будем или нет?
Громкий смех. Звон стаканов. Теплота.
Зашуршали пакеты с едой. Костя подтянул колки на гитаре, и, взяв на пробу пару аккордов, начал песню:
— Черемуха бееелая! Переболииит в груууди…
Голос у друга был сильный, звонкий. С приятной хрипотцой — той самой, что делает девушек мягкими и послушными. Но чего-то всё-таки в этом голосе не хватало. То ли смелости, то ли мужественности, то ли надрыва.
— Хорошо поёшь, — сказал Гарик, а затем, будто прочитав мои мысли, добавил: — Только без души.
— В смысле?
— Ну в смысле, слишком академично, — пояснил друг. — Ты по нотам раскладываешь. По правилам. А эту песню надо не головой петь. Её сердцем поют.
Костя забавно повёл бровями и отложил гитару в сторону. Он выпил, закусил, а потом произнёс чуть насмешливо:
— И как же это? С душой петь?
— А хуй его знает, — пожал плечами Гарик. Затем откинулся на спину, закурил и уставился в ночное небо. — Это ты лучше вон, к Яровому. Он у нас, как и ты, философ.
Костя повернулся ко мне:
— Что скажешь? Есть идеи, где душу найти?
— Смотря какую ищем.
— Русскую, разумеется. Песня ж русская.
— Непростая задачка, — покачал я головой.
Гарик засмеялся. Чисто и звонко. Запуская в темноту колечки табачного дыма, он щурился и смотрел на звёзды. Стоило лишь глянуть на друга, как я сразу понял, где искать ответ.
— Есть предположение, что в основе всего лежит баланс. А точнее его отсутствие.
— Ну, начало-ось… — протянул Гарик.
— С точки зрения герметической философии наша вселенная — это мир отражений. Разрезанный зеркалом космос. Принцип полярности гласит, что всё имеет полюса, и у каждого явления есть свой антипод, противоположность. А принцип ритма утверждает, что вся наша жизнь — это маятник, который раскачивается от крайности к крайности.
— Ближе к сути, Яровой. Ближе к сути.
— Уже подбираюсь, — кивнул я. — Так вот, если всё хорошенько обдумать, то получается, что русская душа держится на двух вещах — на распиздяйстве и героизме. Эти два явления и есть те самые крайности, по которым русский человек летает туда-обратно, словно металлический шарик на ниточке.
Гарик засмеялся и спросил:
— Это ещё почему?
— Да, почему? — нахмурился Костя. — Что-то тоже не уловил мысль.
Я тяжело выдохнул. Немного подумав, подкурил сигарету и поднял её перед собой.
— Вот смотрите. Здесь героизм, — сказал я, ткнув на уголок фильтра. Затем перевел палец к тлеющему угольку и добавил: — А вот здесь распиздяйство. Логика простая. Героизм — это всегда совершение подвига. Правильно?
— Допустим.
— А что такое подвиг, если разобраться? Это когда человек делает больше, чем от него требуется в привычной жизни. Например, пилот, который садит самолёт на взлётную полосу — это мастер, безусловно. Но он не герой. Он профессионал. Ведь он делает свою работу. Но представим другую ситуацию, в которой двигатели самолёта отказывают. Что может сделать пилот?
— Помолиться?
— Это тоже, ага. А ещё он может быстро найти решение и посадить эту многотонную махину на кукурузное поле. И тем самым он совершит подвиг. Потому что никто не ждёт от пилота, что он будет садить ёбаный «Боинг» на ёбаную кукурузу. Его не к этому готовили в лётном училище. Доступно объясняю?
Костя кивнул. Гарик умудрялся лёжа наполнять стаканы.
— А теперь, собственно, давайте подумаем. Почему так случилось, что пилоту вообще пришлось совершать подвиг? Какого, спрашивается, чёрта, у самолёта отказал двигатель и его пришлось садить на поле волосатых кукуруз?
— Потому что, — сказал Гарик, торжественно подняв стакан, — кто-то знатно проебался!
— Бинго! — произнёс я, указав пальцем на друга. — Именно так, Гар. Именно так. Кто-то проебался. Кто-то не досмотрел. Кто-то поленился проверить маленькую алюминиевую залупку, и всё, как обычно, пошло по пизде. А это, друзья, и есть самое настоящее распиздяйство. Из чего следует вывод, что если каждый будет делать свою работу, как положено, то никому не придётся исправлять чужие косяки и тем самым совершать подвиг. Всё просто. Где нет распиздяев, герои не нужны.
— Звучит, как тост.
— Согласен. За героев!
— За пилотов!
— За русскую авиацию!
— За кукурузное хозяйство!
Звон стекла. Горечь на языке. Тепло по телу.
— А всё-таки? — нахмурился Костя. — При чём тут русская душа?
Я хмыкнул и сделал глубокую затяжку. Затем выдохнул в воздух облачко синего дыма, пошевелил угли в костре и сказал:
— А при том, что мир зеркален. И героизм — это такая же причина распиздяйства, как и распиздяйство — причина героизма. Не важно, с какой стороны толкнуть маятник, понимаешь? Когда ты привык совершать подвиги, ты будешь постоянно забивать хуй на все предосторожности. Зачем делать что-то медленно и размеренно, как те же немцы? Проще ведь отложить всё на последний день, а потом рвать жопу, чтобы всё исправить. Так? Если ты герой, ты можешь позволить себе «авось». И вся наша культура испокон веков держится на подвиге и этом «авось». Раскачивает этот ебучий маятник из крайности в крайность так, что он "солнышко" крутит.
— Не понимаю тебя, — сказал Костя.
— Блядь.
Я тяжело вздохнул и посмотрел на Гарика. Тот лишь улыбнулся и пожал плечами.
— Ну ладно. Сейчас по-другому объясню.
Бросив сигарету в костёр, я встал и осмотрелся по сторонам. Взгляд зацепился за берёзу, чей изогнутый ствол тянулся над пропастью.
— Эй, ты куда? Лин? … Блядь, Лин! Ты что творишь?!
Я запрыгнул на тоненькое деревце. Развёл руки в стороны и, удерживая равновесие, сделал пару шагов. Затем медленно переставил ногу. Развернулся.
— Вот, — сказал я Косте. — Вот это и называется русская душа. Квинтэссенция распиздяйства и героизма. Теперь, улавливаешь?
— Слезай оттуда!
— Это как русская рулетка. Или русские горки. Или русский бунт. Да что я мелочусь: это, ебать её в душу, русская любовь! Та, что по крайностям. С широким размахом, понял? Маятник туда-сюда… Вот так. Оп-па.
Лицо Кости побелело.
— Лин… это не смешно. Ты пьяный.
— А кто-то здесь говорил о смехе? Мы вроде душу искали.
Гарик приподнялся.
— Не хотелось бы это признавать, но в этот раз Рыжий прав. Слезай, Лин. Теория у тебя красивая. Но это не повод рисковать жизнью.
— Мы все панки. Какой, на хуй, повод?
Друг нахмурился и спросил:
— Это Скрип что ли?
Я улыбнулся. Затем присел, балансируя на иссохшей березке, и осторожно подпрыгнул — едва-едва оторвавшись, на волосок. Но даже этого крошечного взлёта хватило, чтобы ощутить, как душа в груди делает «солнышко». Только ноги потеряли опору, и сердце замерло, время исчезло, и мгновение растянулось в вечность. Я будто завис в воздухе. Будто остановил секундную стрелку на часах. А когда кеды вновь коснулись опоры, береза подо мной заходила вверх-вниз, пытаясь сбросить в пропасть.
Где-то у корня надрывно затрещало, застонало дерево.
— И правда скрип.
Гарик понял шутку, усмехнулся. А вот Костя не оценил. Вцепившись бледными пальцами в гитарный гриф, он смотрел на меня, не моргая, а затем тихо произнёс:
— Ты не панк, Яровой. Ты — долбоёб.
— Так в этом весь смысл.
— Слезай оттуда, на хуй, философ!
— Ладно-ладно, зануда, — поморщился я. — Только, если не против, я всё-таки на землю.
Гарик засмеялся снова. Я взглянул на него, чтобы улыбнуться в ответ. Отвлёкся лишь на секунду — уже у края обрыва, когда до земли оставался последний шаг.
На этот раз всё произошло стремительно. Небо качнулось. Сердце оборвалось, рухнуло в желудок. Потеряв тело, я не успел даже моргнуть, как оказался под берёзой. Лишь каким-то чудом успел в последний момент ухватиться за ветку. Раздался треск дерева, шум камней, по которым я шоркал дрыгающимися ногами, пытаясь зацепиться за землю.
Затем послышался крик:
— Держись!
Чьи-то руки схватили меня за шкирку. Потянули наверх.
С горем пополам я выкарабкался обратно. Лежа на животе, дышал громко, часто, оглушенный ударами пульса в висках. Рядом забористо в три этажа матерился Гарик. Это он вытащил меня из пропасти.
Пытаясь успокоить рвущееся хриплое дыхание, друг выдавил через силу:
— Ты… ебаный… филимон… даже… побухать… не можешь… нормально… сука.
Я поднял голову, и мы встретились взглядами. Увидев выпученные глаза друг друга, расхохотались в голос. Затем синхронно посмотрели на Костю, и засмеялись ещё громче — дико, припадочно, на весь ночной лес. В груди жгло от нехватки воздуха, живот сводило спазмами, а мы всё никак не могли остановиться и катались по земле в истерике.
«Жив! Охренть! Жив, сука! Ты понимаешь, идиот полоумный? Ты правда жив! Всегда жив! Всегда!»
Когда силы закончились, смех отступил, и я кое-как поднялся на колени. Глянул на Гарика. Охрипшим голосом произнёс:
— Ты герой, Гар. А я распиздяй. А ещё мы только что доказали теорию. Думаю, нам полагается премия.
— Дарвина?
— Хуярвина. Типун тебе на язык. Назовём это изящно и просто. «Русская кукурузная премия». Как тебе?
— Звучит неплохо. С душой.
— Надо за это выпить.
Придерживая друг друга за плечи, мы вернулись к костру, где сидел окаменевший Костя, который ещё долго смотрел на нас безумными глазами. В конце концов, он вновь зашевелился и разлил водку по стаканам.
— Идиоты, блядь, — сказал друг. А затем не выдержал, улыбнулся и произнёс уже с теплотой в голосе: — Просто конченые идиоты.
— Слава богу, не конченые. Выбрались.
— За Бога.
— За славу.
— Завалите. Давайте пить.
В тот вечер мы забыли обо всём и налакались, как черти. Так сильно, что небо над головой кружилось, а звёзды плясали в пьяном хороводе вокруг луны. И сквозь апрельскую ночь рвалась наша песня. Теперь уже так, как нужно. С надрывом. С душой наизнанку:
— Черемуха бееелая! Переболиит в груудиии…
«И правда, — подумал я, пока мысли ещё не смешались окончательно. — Где болит, там живёт».
Посмотрел на содранную ладонь. Слизнул с пальцев кровь.
Больно.
Значит, жив.