Померзший букет васильков торчал из урны, присыпанный свежим снегом. Рядом сидел уличный кот. Лениво кусал ленточку, иногда вставая на задние лапы, чтоб разорвать бумагу и пожевать стебли.
С каждой минутой букет в мусорке все больше напоминал драный веник.
— День влюблённых у кого-то явно пошёл по пизде, — сказал Артур, отстегивая ремень безопасности. — Ну что? Идём?
— Давай немного посидим. Смотри, как красиво, — кивнул я в сторону фонарей, под которыми искрился снег.
Артур пожал плечами и не стал глушить двигатель «Волги».
Печка гудела. Тёплый воздух раскачивал ловец снов, болтавшийся на водительском зеркале.
— Может, пустим пару колечек? — предложил я.
— Давай.
Пошарив по карманам пуховика, я вытащил деревянную трубку и мешочек с табачной смесью. Аккуратно забил. Чиркнул спичкой, растянул, передал Артуру. Он поднёс чашечку трубки к носу, понюхал дым и спросил:
— Звёздное зелье?
— Не. Сегодня обычное.
— Хорошо, — кивнул друг и глубоко затянулся.
В салоне «Волги» запахло крепким табаком, вишней и деревом. Мысли успокоились, стали тягучими и послушными. Где-то пару минут мы с Артуром молча курили, передавая друг другу трубку. Наблюдали через лобовое стекло, как кот на улице в клочья дерёт цветы.
А затем Артур произнёс:
— Не смею выразить тебе свои чувства.
Я повернулся. Глянул чуть настороженно.
— Чего?
Друг, кажется, не услышал вопроса. Он гладил пальцем руль, задумчиво смотрел на букет в урне и время от времени трогал ладонью свою рыжую бороду. Выдержав долгую паузу, Артур, наконец, вышел из раздумий и спокойно ответил:
— Где-то в Интернете читал про язык цветов. Василёк — это типа: «Ты, ебать, мне так сильно нравишься, что очкую об этом сказать».
— Очень поэтично, — хмыкнул я. — Ты знаешь язык цветов?
— Да куда, — отмахнулся друг. — Так... по вершкам.
Я понимающе кивнул и забрал у него трубку. Запустил колечко из дыма в лобовое стекло, на которое с другой стороны медленно падал снег.
— Надо же, — усмехнулся Артур, — сколько лет прошло, а до сих пор помню. Казалось бы, бесполезное знание. А не, погляди, отпечаталось в памяти.
— А сколько прошло?
Друг посмотрел вверх и начал загибать пальцы.
— Почти десять. Я про этот язык читал, когда к Оле подкатывал.
— Это ж в студенчестве было.
Артур кивнул и улыбнулся. Видимо, в этот момент мы испытали одно и то же чувство — будто время сжалось в масштабе, как таймлайн в видеоредакторе, и десяток лет жизни уместился в крохотный отрезок. Вот здесь мы студенты: нищие, счастливые, с полными карманами дурацких идей. Крохотное расстояние вправо — и вот мы уже тридцатилетние. Сидим всё в той же легендарной белой «Волге» Артура, которая однажды горела, ещё один раз переворачивалась и дважды тонула в реке. Курим зелье из той же вишнёвой трубки, которую я выиграл в карты у нудистов в Крыму. Даже ловец снов на зеркале всё тот же — с перьями белой полярной совы. Их мы как-то по пьяной лавочке напиздили в Роевом ручье.
Всё же приятно, когда в жизни остаются вещи, сплетающие прошлое с настоящим. Ещё приятнее, когда рядом остаются люди.
Подумав об этом, я глянул на друга и, сам того не желая, случайно прочитал его мысли. Никогда не понимал, как это работает. Просто в моменте что-то вдруг раскрывается в голове, и ты видишь образы, которые сейчас представляет близкий тебе человек. Я лишь бросил взгляд на то, как Артур сидит, как он смотрит на рыжего кота, дерущего васильки, и в ту же секунду совершено ясно увидел, о чём думает друг. Точнее о ком.
Сделав ещё затяжку, я выдохнул дым и сказал:
— Слушай, Симба, — так мы в баре порой называли Артура. — А ведь получается, из всего нашего круга ты единственный, кто все эти годы встречается лишь с одной женщиной. Че вы с Олей до сих пор не женились?
— Да хуй знает.
Друг пожал плечами и как-то застенчиво махнул рукой – так, что я сразу понял: ему не сильно хочется об этом разговаривать. Лезть под кожу я не планировал, поэтому быстро сменил тему. Кивнул в сторону мусорки с цветами и ошивавшегося рядом кота:
— Ты глянь, какой жирный. А вроде, и на домашнего не похож.
— Его вахтёрша кормит, — сказал Артур. – И половина дома. Он, наверное, думает, мы тут все его поданные. Скоро налоги собирать начнёт.
— А как зовут?
— Кс-кс-кс.
— Понял. Безымянный рыцарь.
Я сделал ещё затяжку. Снова выпустил дым. Белое колечко медленно подплыло к ловцу снов и разбилось о паутину из ниток.
— Думаю, ты ошибаешься, — сказал я, почесав нос. – Коты, конечно, наглые скотины, но они не считают, что им кто-то должен. Собственно, как и они никому не должны. Мне кажется, если б хоть половина людей жила с такой установкой, человечество бы уже на Марс улетело.
— И хули мы б там, на Марсе, делали? – спросил Артур.
— А здесь мы что делаем?
— Сидим, шабим.
— Ну вот и там бы сидели курили. Смотрели б из «Волги» на красное небо. Ты, кстати, в курсе, что у них там всё наоборот? Когда солнце садится и поднимается, небо синее. А в остальное время – красное. Или желтовато-коричневое. как ириски или нуга… Бля, Симба, поехали на Марс?
— Прям щас?
— Прям щас. Врубай передачу, погнали. Нынче многие из страны уезжают — кто в Грузию, кто в Казахстан. А мы по-царски эмигрируем. Из Сибири – в космос. Поселимся у подножья Олимпа, будем жить, как древние греки. Представляешь, гора — двадцать семь, мать её, километров. Это ж какое величие! А главное – вокруг ни одного дебила. Только мы.
— Звучит заманчиво. Но прямо сейчас не могу. Я Оле обещал, что мы к десяти вернёмся. Давай почилим сегодня у меня, а завтра рванём.
— Всё с тобой ясно. Тебя здесь не гравитация держит, а Олькин каблук.
Мы посмеялись и продолжили слушать тишину. Где-то за многооэтажной панелькой шумели проезжающие машины, иногда открывались двери подъездов и сквозь зимний воздух долетало пиликанье домофона. Шумел кот, раздирая упаковочную бумагу. Но в целом, во дворе было тихо. Снег падал с черного беззвёздного неба и переливался огнями под лампами фонарей, совсем как марсианская пыль. Казалось, будто время, если и не исчезло, то уж точно замедлило ход.
— Смотри, сюда пиздует, — сказал Артур, кивнув на кота. – Цветы нам несёт!
Я прищурился и увидел: рыжий кот и вправду шел в сторону «Волги». В зубах он нёс пожеванный василёк.
— Кажется, ты ему нравишься, — сказал я, усмехнувшись. – Только он не в силах выразить свои чувства.
Артур приоткрыл окно со своей стороны.
— Кс-кс-кс.
Кот запрыгнул на капот «Волги». Посмотрел сначала на Артура, затем на меня. Потом выплюнул василек, повернулся к нам задницей, уселся и начал вылизывать яйца.
— Абсолютно невозмутимая пидорасина, — произнёс я с искренним уважением. – На тебя похож.
Артур достал телефон. Сфотографировал кота через лобовое стекло. Тут же открыл «Телеграм».
— Ольге? – спросил я.
— Ага. Пусть посмеётся.
Я кивнул. Наверное, только так и возможно прожить десять лет вместе. Постоянно думая друг о друге.
Хотя…
— Слушай, братец, — решил я задать вопрос, который давно меня мучал. – Ты, конечно, можешь не отвечать, дело твоё. Но мне интересно спросить, как у человека семейного. Ты когда-нибудь думал, почему женщинам так важно внимание?
— А тебе разве не важно?
— Важно, конечно. Иначе б я не вёл паблик и рассказы не публиковал. Но я сейчас немного о другом внимании говорю. Скорее, даже об одобрении со стороны противоположного пола, вот об этом нездоровом желании вечно всем нравиться. Вот глянь на этого шерстяного. Сидит на капоте, чилит, и ему кристально похуй, любят его местные кошечки или ненавидят. Он сам по себе. Самодостаточный, понимаешь? Ему не нужно подтверждать свою значимость чужой любовью. Не нужно, чтоб о нём кто-то помнил и думал. Знаю, звучит, как чистая мизогония, но блядь… по моим наблюдениям именно мужчины чаще живут вот так. Как коты. Независимо. Взять тебя, например. Ты десять лет, как говорят, «в гражданском браке». По сути, та же семья. Любишь Ольгу, Ольга любит тебя. Но мы ведь не первый день знакомы. Я прекрасно вижу, что ты не связываешь счастье с Олей… Блядь, неправильно выразился... Имею в виду, Ольга никогда не была для тебя залогом счастья. Ты всегда сам делал себя радостным, и этой радостью делился с ней. Вкладывал душу, но не так, чтобы полностью. Не делал из другого человека крестраж, ловишь образ?
— Я понял, о чём ты, — кивнул Артур.
Он взял у меня трубку. Сделал затяжку. Подумал немного и ответил:
— Думаю, разгадка проста. Во всём виноват ебаный патриархат.
От того, как глубокомысленно друг это произнёс, я не выдержал и засмеялся.
— Да бляха-муха, я серьёзно!
— Так и я серьёзно, — кивнул Артур. – Согласен с тобой. По-моему опыту девчонки и правда более зависимы от всяких нежностей. Может, это, конечно, глобально не так, если взять всех мужиков и женщин, сравнить там как-нибудь, исследования провести, статистика, хуе-мое… Но по личным наблюдениям, да. Согласен. Девчонки сильнее нуждаются в чужом одобрении. И я думаю, дело в том, что мир постоянно заставляет их проявлять слабость. Как можно быть независимым, если ты слаб?
— Имеешь в виду духовно или физически?
— И то, и другое, — ответил Артур. — Роль им такую нарисовали. Типа «вы, бабоньки, рот закройте. Мы сильнее, смелее и вообще здесь самые умные. Поэтому ресурсы будем распределять сами. Если будете послушно раздвигать ноги, готовить хавчик, рожать и следить за пизденышами, так и быть — дадим вам тоже еды со стола, что не жалко. Косточку бросим, сухарь какой-нибудь погрызете. А если что не нравится, то смотри, женщина: вот мой кулак, и размером он в аккурат с твой ебальник. Связь улавливаешь?» И жили-поживали так сто тысяч лет. С традиционными ценностями. А теперь прикинь хуй к носу и сам подумай, получилось бы у тебя при таком раскладе остаться независимым? Когда на вопрос жить тебе или сдохнуть отвечаешь не ты сам, а вон та, более здоровая и мускулистая обезьяна.
Я хмыкнул и покачал головой. Речь друга была складной и убедительной, но что-то внутри меня упрямо сопротивлялось.
— Получается, ты левак, Симба. По твоей логике выходит, что в чужой слабости виноват сильный.
— Да плевать, кто виноват, — пожал плечами Артур. — Вопрос был в том, почему девчонки сильнее нуждаются в одобрении и внимании, так?
— Так.
— Ну вот тебе мой ответ. Потому что мы, независимые люди, очень долго делали их зависимыми.
— Не вешай вину на абстрактных «нас». Лично я никого зависимым не делал.
Артур усмехнулся.
— Расслабься, брат. Коллективная ответственность — херня. Я не навязываю вину и помню закон. Каждый отвечает за себя. Пиво будешь?
Нужно отдать другу должное. Десять лет жизни с женщиной сделали его исключительно дипломатичным.
— Если только немного. Давай одну на двоих.
— Добро.
Артур достал откуда-то из-под сиденья тёмную бутылку стаута. Взял зажигалку и обратной стороной ловко откупорил пробку. Передал мне.
У пива оказался кофейный, даже немного сладковатый привкус, напоминающий шоколадный батончик с нугой.
— Хороший эликсир, — сказал я. — Крафт какой-то?
— Парень с девушкой в Новосибирске делают. Сорока надыбала. Это ее знакомые. Встречаются ещё с института, а недавно решили вместе пиво варить.
Я сделал второй глоток. Пиво показалось еще вкуснее. Видимо, подействовало знание, что напиток в прямом смысле сварен с любовью.
— Ну ладно… Допустим, причина действительно в патриархате, — вернулся я к теме. — Начиная с каменного века, наши прадедушки ебашили наших прабабушек. Из-за этого женщины становились все более чуткими, настороженными и тревожными. Везде искали подвох и поэтому постоянно нуждались в подтверждении, что их любят. Спасибо, конечно, прадедушкам, но нам-то, блядь, что теперь делать? Лично мы с тобой тут при чем?
— А тебя это как-то задевает? — спросил друг.
Я криво усмехнулся.
— Ты сам знаешь как. Не притворяйся.
— Ладно, — кивнул Артур. — Понимаю. Иногда это действительно душит.
На какое-то время повисло молчание. Друг курил трубку. Я тянул пиво. Кот на капоте, свернувшись калачиком, спал.
— Каждый отвечает за себя, — снова сказал Артур. — Можно просто быть терпеливыми. А можно не терпеть. Сразу найти женщину такую же независимую, как ты сам. Нынче во всех рилсах говорят, что так правильно.
Я улыбнулся. Фраза «во всех рилсах говорят» показалась мне забавной. Она напомнила о выражениях моих старших родственников. «По радио передали». «По телевизору сказали». А теперь вот: «в рилсах говорят». Как интересно всё перетекает со временем.
— Так а ты сам как думаешь? — спросил я у друга. — Правильно или неправильно — это всё хуйня. Лично ты что выбираешь?
Артур ответил быстро, ни секунды не размышляя:
— Лично я в рот ебал всю эту инстаграмную психологию. Куда не плюнь, все вокруг твердят, мол, нужно брать готовых людей. Встречаться только с взрослой, свободной личностью, иначе нихуя не получится.
— Ты считаешь иначе? — удивился я.
— Я считаю, что нет ничего страшного, если женщина оказалась слабее духом, чем ты. Да, в начале я тоже думал, что Оля – валькирия. Потом в первый год чуть с ума не сошёл от её тревог. Оказалось, не такая уж она и независимая. Всё наоборот оказалось. Мы ведь сначала все прикидываемся другими людьми. Поэтому и приходится впоследствии притираться.
— В начале отношений мы притворяемся теми, кем хотим быть.
— Именно, — кивнул Артур и в знак согласия щелкнул пальцами. — В самую точку. Пока мы встречаться не начали, Оля казалась мне даже холодной немного, а потом, когда жить стали — еба-а-ать…. Там сердечко дрожит, как у зайца. От каждого моего резкого действия, от неправильного тона, от молчания. Играл когда-нибудь в «Сапёра» на девяносто девять бомб? Вот такая же история.
— И как ты вывез?
— Любовью. А как ещё? Тут, главное, чтоб у неё возможность была расти. Безопасная обстановка. Ну и желание, конечно. Без желания хули толку? А желание стать сильной у неё было, я видел. Правильную мысль ты вкинул: мы в начале отношений — такие, как у себя в фантазии.
— Юнговская персона, — подсказал я.
— Не ебу, что это, — отмахнулся Артур. — Суть в чём. Помню, случилась у неё очередная истерика. Разосрались в дым просто. Сижу во дворе, вон как раз на той скамейке рядом с урной, где букет. Курю и думаю: «Пиздец тебе, Артурчик. Всю жизнь вот так будет. Как на войне». Единственный раз в жизни захотелось всё бросить, забрать вещи и съебаться в закат.
— Погоди… Это ж твоя квартира.
— Вот я тоже об этом тогда подумал. Решил, ладно, давай прикинем чего к чему. Может, реально уходить надо? Говорят же люди поумнее меня: если человек в одиночку себя счастливым сделать не может, то никто его счастливым не сделает. Думаю, может, реально хуй забить, бросить, перестрадать и искать девушку повзрослее. Которая уже дозрела до независимости. Готовую, короче. А потом спрашиваю себя: «А ты Олю любишь?». Люблю. «А когда она такая мегера, любишь?». Ну, вроде, да… только чуть-чуть меньше. Но всё равно люблю. «А когда она расслабляется и становится такой же свободной, какой казалась в начале, любишь?» Ебать, как люблю! Хоть васильки тащи! Ну и всё сложилось как-то в мозгах у меня. Думаю, раз она такой сильной притворялась, значит, такой хочет быть. Раз такой хочет быть, значит ей нужно просто немножко помочь. Дать понять, что её любят всякой — и слабой, и раздражительной, а когда она сильная, то вообще пиздец — любят до самого Марса. И тогда я решил. Да, думаю. Можно, конечно, бросить. Можно найти готовую. Только моя-то заслуга тогда в чём будет?
— И ты решил быть спасателем?
— Да почему спасателем? — нахмурился Артур. — Помощником. Я понимаю, о чём ты сейчас мозгуешь. Мол, для этого нужно много ресурсов. Психологических, в смысле, эмоциональных. Чтобы вот так вывозить — с надеждой в светлое завтра. И ты прав. Я тебе больше скажу. Сил понадобилось столько, что, наверное, можно было, сука, и правда космический корабль построить. Но оно того стоило. Ты ж видел, как Оля со временем изменилась. Точнее, не изменилась, а раскрылась. Стала, наконец, доверять. Отпустила контроль. Нашла смелость признать себя достойной любви. И я очень горжусь ей. Но если говорить прям вот вообще честно, брат… Я охерительно горжусь собой.
— Понимаю, — кивнул я, улыбнувшись.
— Это моё ремесло, сечёшь? – продолжил Артур, немного разгорячившись. — Вот ты пишешь книги. Рассказы прикольные всякие. Дуб музыку сочиняет. Рыжий, царство небесное, художником был. Гарик в юморе скилл качает. Сорока — коктейли. Ну ты понял, у каждого своё. Каждый как-то по своему мир делает лучше и людей приобщает к свободе. А я, вроде, и не делаю ничего творческого, но мир тоже меняю. Вот так — совсем немножко-немножко, адресно, понимаешь? Конкретному человеку помогаю раскрыться. Помогаю ей стать свободной. Я ведь не пишу книг и картин, не ебашу биты, не выступаю на сцене. Моё искусство – это любовь. Такой расклад.
Откинувшись на спинку кресла, я долго молчал. Глядел на рыжего кота, уснувшего на капоте. А затем без тени иронии сказал:
— Ты великий человек, Симба.
Друг не смог сдержать улыбки.
— Спасибо. Это приятно. Ты тоже. Может, пойдём уже? Оля ждёт. Она там ужин приготовила.
— Ага, понятно. Загнал женщину на кухню и сидит тут, рассказывает про ужасы патриархата.
— Ой, иди на хуй.
Мы засмеялись. Я похлопал друга по плечу.
— Пойдём, конечно. Пиво будешь или мне допивать?
— Допивай, дома ещё пара бутылок лежит.
Артур заглушил двигатель, и мы вышли на морозный февральский воздух. Захлопнули двери, друг замкнул машину.
Мы уже подходили к подъездной двери, как вдруг я заметил боковым зрением кое-что необычное. Повернулся в сторону «Волги».
— Эй… — похлопал я по плечу друга. — Посмотри.
Друг обернулся. И застыл вместе со мной.
Стоя у подъезда, мы как завороженные глядели на машину. На её теплом капоте лежал пожеванный василёк, рядом, свернувшись калачиком, спал рыжий кот. А от его головы вверх тянулись тонкие серебристые нити. В первую секунду показалось, будто так причудливо вихрится снег, но присмотревшись, я увидел, что серебристая паутинка — это свет. Дымчатые тонкие нити появлялись из воздуха, откуда-то между ушами кота. Переплетались как древесные корни, а затем утекали через лобовое стекло в болтавшийся на водительском зеркале ловец снов.
— Как думаешь, что ему снится? — спросил я у друга.
— Не представляю, — ответил Артур. — Может, какая-нибудь рыба? Или кошечка?
Я покачал головой.
— Не, брат. Думаю, ему снится его новое имя.
— Какое?
— Самое патриархальное из всех возможных. Марс.