В душевой кабинке шумела вода. Приняв душ, я не стал перекрывать краны, а, наоборот, добавил напора. Спящие в комнате Андрей и Аня не должны были услышать наш с Мириам разговор.
— Так что, мой дорогой? Сделаешь это?
— Не знаю. Я хочу, но...
— Сделаешь или нет? Не молчи. Скажи мне.
— Зачем, Мэри? Ты же видишь мои мысли.
— Мысль — это ещё не действие. Ты сам говорил, помнишь?
— Я не уверен.
— Боишься меня оживить?
— Ты знаешь, что нет.
— Так в чём проблема?
— В том, что это безумие.
— Ты не веришь в ритуал.
— Нет, не верю. И ни один нормальный человек не поверит в то, что смерть может подарить жизнь воображаемой подруге.
— Это кто тут воображаемая?
— Прости. Ты поняла, о чём я.
— Поняла. Но неужели ты забыл, Полянский? Ты не нормальный человек.
— Да. Я стал сумасшедшим.
— Ты всегда им был.
— Хочешь, чтобы я убил одного из них?
— Нет.
— Тогда какого...
— Ты должен сделать выбор.
— Какой, к чёрту, выбор, Мириам?! О чём ты? Я же сказал, что оживлю тебя! Сделаю, что угодно!
— Что угодно?
— Да!
— Уверен, что это необходимо?
— Мэри... Ты издеваешься надо мной?
— Забудь. Мы слишком рано начали говорить о жертве.
— Полнолуние скоро.
— Я не об этом.
— Что? А о чём же?
— Забудь.
— Чёрт, Мириам, ты сводишь меня с ума.
— Всегда так было.
— Теперь в ином смысле.
Стены задрожали от сильного раската грома.
— Нас подслушивают, — сказала Мириам, указав глазами на дверь.
Я перекрыл краны. Когда грозовой раскат стих, до моего слуха донеслись приглушенные шаги. Кто-то стоял у двери всё это время, и теперь пытался бесшумно скрыться. Ему это не удалось. Я услышал, как скрипнули пружины кровати, и на какое-то время в комнате повисла тишина.
Затем раздался голос Андрея. Тот звал Джесси на прогулку и пытался говорить как можно более устало и лениво. Видимо, Воронцов считал меня конченым идиотом, раз решил, будто я поверю в то, что он только проснулся.
Хлопнула дверь в номере. Убедившись, что из комнаты больше не доносится никаких звуков, я вновь включил воду и, взглянув на Мириам, произнёс:
— Как думаешь, он многое услышал?
— Какая разница? Он всё равно поедет с тобой.
— Не хочу, чтобы он знал.
— Ага, так значит, ты сделал выбор? Впрочем, не отвечай. Я вижу. Ты хочешь убить девчонку.
— С ней будет проще справиться.
— А что с пареньком? Сомневаюсь, что он придёт в восторг от твоей идеи.
— Ещё не знаю. Но мы придумаем, как сбросить его со счетов.
— Мы? Какие ещё мы? Я не собираюсь помогать тебе в этом, Полянский. Не пытайся переложить ответственность на воображаемую подругу.
— Мириам! Ты стерва! Беспринципная стерва и наглый шулер!
— Да неужели?! Вот это открытие!
— И для кого я, спрашивается, затеял всё это? Ради кого собираюсь провести ритуал?
— Хм... А ведь действительно, для кого? Ты никогда не задумывался об этом?
— О чём?
— Брось, Полянский. Ты понимаешь, о чём. Признайся уже, наконец: ты искал Рецепт не для того, чтобы подарить мне жизнь. Ты просто хочешь, чтобы я была рядом. Улавливаешь разницу?
— Нет. Не улавливаю.
— Ты делаешь это ради себя.
— Бред!
— Неужели? А что, если став человеком, я просто возьму и уйду от тебя?
— …
— Что замолчал, Полянский?
— Ты не уйдёшь...
— Ты так думаешь? А почему я должна оставаться с тобой?
— Ты не посмеешь...
— Почему, Полянский?! Думаешь, мне приятно будет жить с убийцей?
— Это нечестно, Мэри...
— «Мэри»... Опять «Мэри»... Знаешь, почему ты постоянно называешь меня этой отвратительной кличкой? Потому что я для тебя до сих пор лишь ручная собачка. Эзотерический питомец, у которого нет собственной воли и права выбора. Признайся, Полянский, ты ведь даже не задумывался о том, что я могу уйти.
— Потому что я люблю тебя.
— А кто сказал, что это взаимно?
— …
— …
— …
— Теперь ты злишься, Полянский. Но какой в этом смысл? От твоей злости ничего не изменится. Ты так привык жить в мире фантазий...
— Замолчи.
—...что перестал отличать собственные мысли от реальности. Ты сам выдумал...
— Хватит!
—...будто я люблю тебя. Но я...
— Заткнись, Мэри!
—...никогда этого не говорила.
Белая пелена застелила мой взор. Все звуки смешались и растворились. Слова Мириам утонули в раскатах грома. Я не хотел её слушать. Я сжимал кулаки до боли в костяшках и пытался успокоить пожар, разгорающийся в груди.
Я закрыл глаза. Грохот грозы нарастал. Всё громче шумела вода, льющаяся из кранов. Вскоре и эти звуки исчезли. Вместо них остался лишь оглушительный гул, напоминающий рёв реактивного двигателя.
А затем раздался крик, вернувший меня в реальность.

Это был не просто крик. Это был безумный душераздирающий ор. Окажись на моём месте кто другой, он, безусловно, решил бы, что в комнате режут дикого зверя. Но я знал: ни один зверь никогда не издаст подобного звука. Потому что зверь, в отличие от человека, не способен переживать эту острую, кромсающую боль, которая разрывает сердце на части и, словно раскалённое железо, выжигает изнутри.
Перед глазами, как наяву, пронёсся тот день. Мне было шестнадцать. Я сидел дома, читая ненавистный учебник. В родительской спальне зазвонил телефон. Трубку сняла мама, а через минуту я впервые услышал этот безумный, ни на что не похожий рёв. И в тот момент всё понял. Просто почувствовал, как волна ледяного холода поднимается от ступней до затылка, и в мозг, подобно игле, вонзилась мысль о том, что отца больше нет.
Теперь я слышал, как кричит Аня. Она испытывала ту же боль. В номере раздался грохот переворачиваемой мебели. Я вылетел из душевой комнаты и увидел, как Аня опрокидывает кухонный стол. На пол посыпались вилки, кружки, тарелки с нарезанными продуктами. Судя по всему, минуту назад девушка готовила завтрак — в её окровавленной руке был зажат кухонный нож. Девушка держалась ладонью за лезвие, и по побледневшему кулаку лились алые ручейки. Я понял, что если немедленно не вырву нож из её руки, то Аня просто-напросто отрежет себе пальцы.
Отобрать оружие у обезумевшей девушки оказалось не так-то просто. Аня кричала до хрипоты. Она отбивалась, пиналась, колотила кулаками воздух и швырялась в меня предметами, что попадались ей под руку. Луконина с ненавистью ударила по работающему телевизору, столкнув его с тумбы, а потом упала на пол и зарыдала. Воспользовавшись моментом, я всё-таки схватил её руку и, с трудом разжав пальцы, вытащил нож из ладони. Через пару секунд Аня поднялась. Сев на колени, она схватилась за металлический поручень кровати и, пытаясь что-то сказать, задохнулась в собственных всхлипываниях. Когда конвульсии прошли, девушка вновь зашлась в диком крике, надрывая глотку так, словно её убивали.
Стоило мне об этом подумать, как в голове тут же прошептал вкрадчивый бархатный голос:
— Да, Полянский. Именно так она будет кричать, когда ты решишься сжечь её заживо... Малоприятная картина, не правда ли? Может, будет лучше утопить?
«Заткнись, Мэри! Я не хочу тебя слышать!»
— Как пожелаешь, мой дорогой...
— Что, блядь, здесь происходит?
Я обернулся и увидел Андрея, застывшего в дверях. Аня несколько раз тяжело вздохнула, а затем закричала:
— Убил!!! Убил!!! Он убил!!!
Окровавленной ладонью девушка указывала в мою сторону.
Я почувствовал, как по телу расползается страх. Как?! Как она узнала мои мысли? Нет, этого не может быть... Взгляд Воронцова был прикован к ножу.
— Что здесь происходит? — повторил парень.
Я уловил напряжение в его голосе. Воронцов был готов наброситься на меня. Нужно было что-то сказать, но подходящие слова никак не приходили в голову. Несколько мгновений я простоял неподвижно. Потом, наконец, догадался выбросить нож, и, отойдя от девушки на пару шагов, растерянно взглянул на друга и произнёс:
— Я не понимаю, о чём она говорит.
Воронцов посмотрел мне в глаза. Затем перевел взгляд на девушку.
— Аня... — сказал он спокойно. — Объясни, что произошло? Кто кого убил?
— Ольгу! Он убил Ольгу!!!
Девушка вновь заревела и стала бить кулаками по кровати. На меня вдруг снизошло озарение. Обернувшись, я посмотрел на опрокинутый телевизор. Он всё ещё работал.
По ящику передавали выпуск новостей: женщина-корреспондент стояла на фоне толпы и без умолку что-то тараторила в микрофон. Из-за криков Ани я не мог разобрать ни слова. Поставив телевизор в нормальное положение, я прибавил громкость на пульте.
—...полиция намерена жёстко пресекать любые нарушения. Но, несмотря на все усилия стражей порядка, протесты перед зданием министерства продолжаются уже второй день, и, кажется, участники акции не намерены уходить. Напротив, за прошедшую ночь количество людей возросло в несколько раз, и с каждым часом сюда пребывают всё новые и новые толпы протестующих...
Кадр сменился. Телестудия. Волосы ведущей зализаны и собраны в конский хвост.
— Скажите, выдвигаются ли нарушителями какие-то требования?
Вновь включение с улицы. Женщина-корреспондент прикладывает палец к уху и молчит пару секунд, опустив глаза. Потом снова смотрит в камеру и сбивчиво отвечает:
— На данный момент они существенно не изменились: как и вчера протестующие требуют отставки министра внутренних дел; кроме того, толпа призывает привлечь последнего к уголовной ответственности. Организаторы протестной акции считают, что министр может быть причастен к убийству известной...
Звук исчезает. Пару секунд женщина ещё что-то говорит в микрофон, беззвучно шевеля губами, словно рыбка в аквариуме. Затем кадр сменяется. Телестудия. Ведущая с зализанными волосами выглядит слегка растерянной, но быстро берёт себя в руки. Вновь появляется звук:
— К сожалению, мы временно потеряли связь. Будем следить за развитием событий, а пока перенесёмся в здание министерства, где нашему коллеге удалось взять несколько комментариев у пресс-секретаря...
Грохот! Резонирующий звук смешался с треском дерева и свистом порванных струн. Это Аня разбила гитару, ударив ею по тумбе, где стоял телевизор.
Телевизор остался невредимым, но экран погас — Андрей выдернул шнур из розетки.
Воронцов повернулся к нам и, отрывисто жестикулируя, произнёс:
— Кто-нибудь... Объясните... Немедленно... Что, мать вашу, здесь происходит?

На фоне голой кирпичной стены стояла темноволосая женщина, одетая в строгий костюм. Из-за отпечатавшейся на лице усталости, полумёртвой улыбки и измученного взгляда, женщина выглядела старше своих тридцати трех лет.
Брюнетка поправила волосы и посмотрела в камеру. Какое-то время она молчала, собираясь с мыслями, а затем глубоко вдохнула и произнесла:
— Здравствуйте. Меня зовут Ольга Авалова. Если вы смотрите это видео, значит, меня нет в живых.
Женщину, кажется, напугали собственные слова. Она вдруг замолчала и отвела взгляд в сторону. Успокоив сбивающееся дыхание, продолжила:
— К сожалению, а может быть к счастью, мне неизвестно, как именно я умерла. Скорее всего, это был несчастный случай. Упавший кирпич. Авария. Масло на трамвайных путях... По крайней мере, так вам расскажут. И если вы дорожите покоем, то послушайтесь моего совета. Проглотите эту ложь. Продолжайте жить так же, как жили прежде. Питайтесь воспоминаниями о счастливом прошлом и не пытайтесь ничего изменить. Так будет лучше для вас.
Ольга выдержала небольшую паузу, а затем произнесла:
— Но если этот вариант вам не нравится, если в глубине души вы так же, как и я, чувствуете неосознанную тревогу за будущее, если честь, совесть и справедливость для вас — это не просто красивые слова, то считайте, что вам повезло. Потому что смерть не помешает мне рассказать правду. А правда в том, что никакого несчастного случая не было. Меня убили, и сделал это человек, которого вы все прекрасно знаете...
Ольга подняла табличку. На ней была фотография. Мужчина лет сорока. С широким лицом, массивным подбородком и залысиной, доходившей аж до затылка. Глубоко посаженные, умные глаза щурились, но всё равно казались несоразмерно большими. В застывшем взгляде скользила насмешка. Это был Ришелье.
— Человек, который сегодня занимает кресло министра внутренних дел — лжец, вор и убийца. На его руках кровь десятков людей.
В глазах брюнетки появились огненные отблески. Ольга говорила всё громче:
— Человек, дело которого — служить закону и бороться с преступностью, занимается расхищением бюджетных средств, преследованием неугодных и откровенными криминалом... Вот одна из его последних жертв.
Ольга потянулась за другой табличкой...

Я провёл пальцем по экрану. Видео зависло на стоп-кадре.
— Хватит. Не нужно смотреть это сейчас.
— Включи, — потребовала Аня. — Включи немедленно.
Воронцов взглянул на меня и едва заметно кивнул.
— Хорошо, — сказал я, отдавая телефон девушке. — Но без меня... Андрей, останови машину. Мне нужно немного пройтись, покурить... Собраться с мыслями.
— Я с тобой.
Аня осталась на заднем сидении «Тойоты».

... всё это время наш фонд, как мог, боролся с творящимся беззаконием. И это даже приносило успехи. Маленькая кучка людей смогла вывести на чистую воду десятки жуликов. К сожалению, больше я не смогу вам помочь, потому что меня больше нет. Но это не важно, ведь фонд остался. Осталось дело. А главное, остались люди. Но им не справиться без вашей помощи, им не справиться в одиночку. Я прошу вас выйти на улицы не для себя. Я прошу добиваться справедливости не для себя. Я и не думаю просить вас о мести. Я прошу вас лишь об одном. Сделайте это ради тех ребят, которые погибли совсем молодыми. Пусть их смерть не будет напрасной.
Картинка погасла. Аня смотрела в чёрный экран телефона. В какой-то момент девушка поняла, что перед глазами нет ничего, кроме собственных слёз. Только белая пелена и белый шум в ушах…

Аня не слышала, как размеренно гудит дорога. Не слышала, как ветер свистит сквозь приоткрытые окна автомобиля. «Тойота» летела в Москву, и покрышки шипели, касаясь асфальта; багряные тучи заволокли небо от горизонта до горизонта, и земля содрогалась от громовых раскатов. Ничего этого Аня не слышала. В голове эхом разносились одни и те же слова:
—...потому что меня больше нет.
Воронцов и Полянский тихо переговаривались между собой. Они сидели впереди. Андрей вёл машину. Юра следил за встречным движением и часто курил.
Аня не слышала, о чём они говорили.
Её больше нет. Простая мысль. Она была слишком громоздкой, чтобы уместиться в сознании. Аня понимала каждое слово в отдельности, но стоило связать их в цельную фразу, как они тут же превращались в бессмысленный набор звуков.
Её больше нет.
Девушка мысленно повторяла эти слова вновь и вновь. Слова ускользали и прятались, подсовывая вместо себя цепочки образов и счастливых воспоминаний...

Ане пятнадцать. Закрывшись в комнате, она сидит перед компьютером, обиженная на весь белый свет. Её раздражают разговоры, доносящиеся с кухни. К маме пришла подруга. Якобы на чай, но Аня услышала, как звенели бутылки в чёрном пакете. Опять будут пить вино и сплетничать до полуночи.
Женщины на кухне говорят громко. Видимо, они решили, что их бабский трёп может быть интересен соседям. Иначе неясно, зачем так орать? Время от времени женщины переходят на шёпот, но лишь для того, чтобы через секунду сотрясти квартиру взрывом неудержимого хохота.
Чёрт! И как отцу удаётся спать?
Впрочем, отцу глубоко наплевать на шум. Ему вообще на всё наплевать. Даже на собственную дочь. Всё, что его интересует — это цифры, отчёты, квартальные сводки, авансы, оптимизация, прибыль, кредиты, сроки, счета... бла-бла-бла... Не жизнь, а бухгалтерия. На месте отца, Аня бы повесилась, не задумываясь.
На кухне вновь раздаётся голос гостьи:
— Я ему сказала, чтобы больше не звонил.
— И что?
— Представляешь, не звонит! — подруга мамы громко смеётся.
Вот ведь глупая курица. Неудивительно, что у неё до сих пор мужика нет.
Проходит час. Дверь в комнату Ани открывается. Внутрь осторожно заглядывает гостья.
— Привет, принцесса, — говорит она.
— Вы в пещере родились? — недовольно отвечает Аня. — Стучаться не учили?
— Извини, — немного смутившись, говорит Ольга. — Я просто хотела узнать, как твои дела. Мы с мамой, наверное, спать мешаем?
— Что, совесть замучила? Так вы ещё вина накатите, она замолчит.
Ольга улыбается и без спроса садится на Анину кровать. Кивнув на гитару, спрашивает:
— Играешь?
— Для красоты поставила.
— Как давно?
— Вам-то какая разница?
— Я тоже раньше играла. Правда, на фортепиано. Музыкальную школу закончила. До сих пор жалею, что забросила. Сейчас бы зажигала в какой-нибудь рок-группе на клавишных. Была бы счастлива.
— Никогда не поздно начать всё сначала.
— Мне двадцать семь. Если начну, придётся тут же умирать.
Аня с любопытством смотрит на гостью. Раздражение незаметно уходит. Брюнетка уже не вызывает такого бурного отторжения.
— А где мама?
— Пошла в магазин.
— Почему вы не с ней?
— Решила остаться, чтобы поболтать с тобой. И давай на «ты», окей?
— Окей.
— Вина хочешь?
Аня с недоверием смотрит на Авалову. Затем отвечает:
— Хочу.
— Тогда пошли. Там осталось немного.
Вместе они проходят через тёмный зал. Идут на кухню, где горит свет. Ольга наполняет бокалы, и девушки пьют. Вино сначала горчит, но вскоре на языке появляется приятное послевкусие. Что-то неуловимо цитрусовое. Аня принюхивается к напитку. Пахнет апельсинами и цветами.
— Ты не права, — говорит брюнетка. — Совесть нельзя усыпить алкоголем. Если она, конечно, у человека есть.
— А у вас есть?
— На «ты».
— У тебя есть?
— Возможно. По крайней мере, я слышу в себе её голос.
— Это белая горячка. Пора завязывать со спиртным.
Ольга смеётся и поднимает бокал. Аня поднимает в ответ, и они снова пьют.
— Почему ты бросила играть? — спрашивает девушка у Ольги.
— Поступила на филфак. Там не до этого было. Экзамены, сессии...
— Жалеешь?
— Очень, — кивает брюнетка. — Если разобраться, чёртов институт забрал мою молодость и не дал ничего взамен.
— Родители хотят, чтобы я поступала на экономический.
— А ты хочешь?
— Нет.
— Значит, не поступай, — пожимает плечами Ольга.
Через открытое окно девушки слышат, как хлопает дверь подъезда.
— Чёрт! Твоя мама пришла. Допивай быстрее и беги в комнату, иначе мне влетит.
Одним махом Аня опустошает бокал и бежит в коридор. Прежде чем скрыться в темноте, она разворачивается и говорит:
— Оль.
— Да?
— Фиг с тобой. Забегай почаще.
— Обязательно, принцесса.
Ольга подмигивает ей, и Аня, улыбнувшись, идёт в комнату.
Впервые за долгое время она засыпает счастливой.
 
Ане восемнадцать. Она сидит в зале и смотрит, как за окном сверкает августовская зарница. Молнии бесшумно вспарывают небо и бьют в горизонт. Аня смотрит на них и молча ест апельсин. Девушка пытается не слушать гневные крики родителей.
В квартире Лукониных буря. Дочь не поступила на экономический. Два месяца назад пришли результаты школьных экзаменов, и, увидев баллы, родители Ани ещё долгое время ходили раздувшимися от гордости. Дочь-то, оказывается, умница! По всем правилам сегодня её фамилия должна была оказаться в приказе о зачислении. Но там её не было.
Аня соврала родителям, что подала документы. Она твёрдо решила, что высшее образование — не её путь.
— Собирай вещи.
— Женя, перестань! — кричит мама.
Отец лишь отмахивается.
— Она у нас самостоятельная. Может сама за себя решать. Жильё тоже сама найдёт.
— Катитесь к чёрту, — беззвучно шепчет Аня.
Бросив кожуру апельсина на пол, она встаёт с дивана и идёт в комнату. Собирает вещи, берёт рюкзак и уже почти выходит за дверь, как вдруг вспоминает, что забыла гитару. Девушка возвращается, забирает инструмент и покидает дом.
На улице ветер. Вот-вот должен начаться дождь. Аня набирает номер Ольги.
—...конечно, приезжай, — отвечает подруга. — Только слушай, я сейчас не дома. Запиши адрес.
Авалова диктует. Девушка ручкой пишет на запястье.
— Готово, — отвечает Аня. — А что за место? Твоя фирма переезжает в новый офис?
— Лучше, принцесса. Гораздо лучше.
Голос подруги звучит загадочно. На заднем фоне слышатся удары молотка, скрежет и ещё какой-то шум. Видимо, в помещении, где находится Ольга, вовсю идёт ремонт.
— В общем, дело такое, — говорит Авалова. — Я тут организовала один фонд и решила заняться кое-чем интересным. Приезжай, принцесса, расскажу всё в подробностях.
— Уже лечу.
Аня вешает трубку. Она мгновенно забывает о ссоре с родителями. Девушка мчится через весь Академгородок и чувствует, как в груди зарождается странное предвкушение чего-то нового, неизведанного и по-настоящему важного.
Гремит гроза, и вечерняя дымка пахнет цветами.
 
Ане двадцать один. Она стоит в коридоре больницы. На девушке белый халат, в руках пакет, доверху заполненный апельсинами. Спёртый воздух пахнет лекарствами.
Из палаты выходит Ольга.
— Живы, — говорит она и, обессилев, падает на кожаный диван.
Аня садится рядом. Девушки молчат какое-то время.
— Оль...
— Нет. Сначала я скажу.
— Хорошо.
— Не обижайся на меня, принцесса. Но это слишком далеко зашло. Я не могу допустить, чтобы что-то подобное случилось и с тобой.
— Оль...
— Дослушай, — перебивает подруга. — Я понимаю, это не совсем честно, но дальше буду действовать одна. Ты и ребята — больше не сотрудники фонда.
Тишина. Мимо проходят несколько докторов, и девушки смотрят им вслед.
— Врачи... — задумчиво говорит Ольга. — Хорошая профессия.
— Оль, я Сашу бросила.
Подруга поворачивается и удивлённо смотрит на Аню. Женщина открывает рот, чтобы что-то сказать, но у неё звонит телефон.
Ольга смотрит на экран и морщится. Затем сбрасывает.
— Следователь, — объясняет она.
— Насчёт квартиры?
— Нет, другой... По катане...
У Ольги вдруг сдают нервы. Она со всей силы швыряет телефон — тот бьётся о стену и разлетается на куски.
— Задолбали, суки!
Она крепко обнимает Аню и, уткнувшись ей в плечо, тихо плачет от бессилия и отчаяния. Через минуту Оля берёт себя в руки.
— Прости, — говорит подруга. — Прости, принцесса.
— Всё хорошо.
— Что у вас с Сашей?
— Уже ничего. Я его бросила.
— Из-за Полянского?
— Да... — Аня немного думает. — То есть, нет... — снова молчит. — А, чёрт! В общем, не только из-за него.
— Ань, лучше подумай…
— Уже подумала. Я не стану жить с Сашей. Он мне противен. Можно, я немного поживу с тобой в офисе? Ольга кивает и вдруг начинает смеяться.
— Дуры, — говорит она сквозь смех. — Две бездомные дуры. Нет, ну ты посмотри на них! Ни дома, ни семьи! Почему мы не можем жить, как все нормальные бабы?
— Потому что нормальные бабы — глупые курицы.
— А мы?
— Мы смелые курицы.
— И красивые.
— Да, безусловно, красивые.
— Хоть и общипанные немного.
— Да. А ещё тебе курятник сожгли.
— А у тебя мужик — самодовольный петух.
— Тяжело быть смелой курицей.
— Тяжело, и не говори.
Девушки обнимаются и смеются громко, на всю больницу, не обращая внимания на осуждающие взгляды врачей.
— Что нам делать, Оль?
— Не знаю, принцесса. Не знаю.
— Я не хочу, чтобы ты оставалась одна. Я помогу...
— Нет. Это не обсуждается. Какое-то время поживёшь в офисе, а потом тебе нужно будет уехать.
— Уехать? Куда?
— У меня есть знакомые в Питере. Я созвонюсь, они тебя примут. Отдохнешь немного, погуляешь по северной столице. Поверь, принцесса, это чудесный город, тебе непременно понравится. А когда я разберусь, мы снова встретимся.
— Обещаешь?
— Обещаю, принцесса. Мы ещё соберемся в нашем офисе. Возьмём вина, раскурим кальян, как когда-то раньше...
— Хочу, чтобы Юра был с нами.
Ольга молчит некоторое время. Затем прижимает Аню к себе покрепче, и тихо шепчет на ухо:
— Они ответят за него... Вот увидишь, принцесса. Они ответят.

Ане двадцать один. Она сидит на заднем кресле «Тойоты».
«Тойота» летит в Москву.
В небе свирепствует гроза, а горизонт застилает белая дымка. Непонятно — то ли это туман, то ли просто слёзы в глазах. Аня не может сообразить, почему видимость с каждой секундой всё хуже. Дышать всё тяжелее. Словно чья-то невидимая рука держит за горло и не позволяет наполнить лёгкие кислородом.
В руках у девушки телефон. Ане хочется открыть список контактов, выбрать номер Оли. Услышать, как длинные гудки прерывает голос подруги — ровный, уверенный, безмятежный. Ольга внимательно выслушает, быстро успокоит. Ей всегда достаточно пары слов, чтобы успокоить. Наверное, у неё талант — вселять надежду в людей.
Аня проводит пальцем по экрану, чтобы разблокировать телефон. Она уже предвкушает, как ей станет легче, когда она услышит голос Аваловой.
Телефон выходит из спящего режима. На экране застывший кадр. Голая кирпичная стена. Ольга в строгом костюме.
Аня вспоминает. Её больше нет.
Чья-то невидимая рука до боли в горле сдавливает девушке шею. В небе неистовствует гроза, и воздух пахнет дымом.