Я вытер пот со лба и уселся на траву, оперев спину о ствол берёзы. Открыл дорожный атлас.
Стоило, наконец, определиться, куда держать путь. Если не изменяла память, то до Новосибирска около десяти часов. Но это, если через Кемерово, и без учёта времени, что потрачу, пока буду ловить попутки. Мне же хотелось заглянуть ещё в Томск. Там жила Ира — подруга, с которой я учился в школе. Значит, у неё сегодня и заночую.
Закинув за спину рюкзак, вышел на трассу. Прикрывшись рукой от солнца, осмотрелся по сторонам, прикидывая, в каком месте будет больше шансов поймать авто. Выбор был сделан в пользу клочка дороги чуть впереди, гравийная обочина там расширялась на пару метров, позволяя остановившемуся водителю не подставляться под стремительный транспортный поток. Бодрым шагом двинулся вперёд, время от времени вытягивая перед пролетающими мимо автомобилями левую руку с поднятым большим пальцем.
Всего через пару минут я научился, не оборачиваясь, по одному только звуку отличать легковушки от тяжёлых грузовиков. Первые проносились мимо с громким шипением покрышек и оставляли за собой свист разрезанного воздуха. А вот звук фур появлялся издалека. Рождался из общего шума дороги и нарастал с каждой секундой, заставляя дрожать асфальт, и, приблизившись, превращался в грозный рокот многотонного монстра.
Машин на трассе было много. Не прошагал я и пяти минут, как передо мной прижался к обочине старенький тёмно-синий «Аккорд».
— Тебе куда? — донёсся низкий голос из машины ещё до того, как я успел подойти.
Хотя лицо спросившего было хорошо видно, так как «Хонда» оказалась с правым рулем, я всё равно чуть наклонился к окну, чтобы заглянуть в салон и оценить обстановку. Хватило пары коротких взглядов. Всё выглядело безопасно. Внутри был лишь водитель — чуть располневший мужчина лет сорока на вид, одетый в джинсы и светлую рубашку с коротким рукавом. Его сглаженные, чуть оплывшие черты лица и взгляд вызывали доверие.
— Мне до Томска, — сказал я.
— Счастливчик. Прыгай.
Я не поверил. Что? Вот так просто? Быть не может, чтоб так повезло.
— А вы куда едете? — неуверенно спросил я.
— В Кедровый, чтоб он провалился к хуям! — ответил мужчина. — Да ты всё равно не знаешь. Прыгай, не тормози! Мне так и так через Томск ехать.
В третий раз меня просить не пришлось. Действительно, чего это стою, мнусь, как нетронутая гимназистка.
— Юра Полянский, — протянул я ладонь, после того как бухнулся на пассажирское сиденье и кинул рюкзак назад.
— Игорь Юрьевич, — крепко пожал мою руку водитель, — просто Игорь, короче. Ну что, погнали?
— В путь, — улыбнулся я.
И мы погнали — так погнали, что с первых секунд меня размазало по сидению, как камбалу. Обездвиженный волной ужаса, я, не моргая, следил за стрелкой спидометра. Сначала она перевалила через «сто двадцать», затем легла на «сто сорок», а через минуту уже вплотную подобралась к «ста шестидесяти».
Сглотнув вставший в горле комок, я пристегнулся. Игорь на пару секунд повернулся, увидел моё лицо и засмеялся.
— Умоляю, следите за дорогой, — охрипшим голосом выдавил я, отчего водитель закатился ещё сильнее.
— Не боись, не разобьёмся, — махнул он рукой. Как раз в этот момент мы уходили из-под носа несущейся навстречу фуры.
В голове уже вырисовывались кровавые картины того, как «Аккорд» вперемешку с моими кишками наматывается на дорожный знак. Или слетает в кювет, после чего укатывается в лес весёлыми кувырками, сплющиваясь в железную гармошку. Но вскоре гонка начала доставлять удовольствие. Сладкое чувство опасности разлилось по жилам, и вот, прикрыв глаза, я уже с наслаждением отдавался опьяняющей скорости.
— Ну рассказывай, Юра, — голос водителя вернул меня к реальности, — где учишься? Чем занимаешься? Какими ветрами в Томск?
— Ох... — замялся я — знаете, Игорь Юрьевич, я всегда оказываюсь в некоторой растерянности от таких вот простых вопросов.
Мужчина повёл бровями и состроил такую физиономию, словно я произнёс несусветную глупость.
— Ты поди высшее недавно получил? Гуманитарий?
— Ага, юрист. Сейчас в академе. А как вы догадались?
Игорь снисходительно усмехнулся и вновь махнул рукой, опасно отпустив руль.
 — Опыт, Юра, не пропьёшь. Я давно заметил. Не знаю, чему вас там в институтах учат, но говорить с вами потом невозможно. Спроси вас про Канта, про Гегеля — вы тут первые. Всё расскажете, докажете, всё хайло забрызжите, пока точку зрения не отстоите. Материя или дух? Диалектика или метафизика? Тождество мышления, бытия, хуития... А ты скажи мне, Юра, кого это вообще ебёт? По большому счёту, какая мне разница, что там писал Аристотель? Если надо, я возьму и прочитаю, благо, интернет сегодня везде есть. Мне ведь другое интересно: узнать, чем молодёжь дышит, истории какие-нибудь интересные. Судьба человеческая, так сказать, простым языком, простыми словами. Да только простыми словами вы совсем разучиваетесь говорить за пять лет, или сколько там теперь? Вот и сидите потом без работы: философы, юристы да историки. А кто ж вас возьмёт, если вы работодателю даже о себе рассказать не можете. Человека ведь что? Его зацепить надо! Фразочку красивую, шуточку остроумную, глядишь, он уже и заинтересовался личностью твоей. А все эти обороты академические... Это, Юра, всё — хуйня на маргарине.
— Не соглашусь, — возразил я, — университетское образование как раз и учит говорить. Формулировать мысли, отстаивать свою точку зрения.
— Вот опять, видишь? — засмеялся водитель. — «Отстаивать точку зрения»! А просто поддержать беседу? Не вдалбливать в голову человеку свои убеждения, не усираться в «Твиттере», а просто поговорить? Спорить-то вы мастера. А разговор по душам для вас загадка.
Игорь был первоклассным провокатором. Я не успел ничего понять, а в груди уже разгорелось предвкушение горячих дебатов. Я живо представил, как отражаю несправедливый выпад в сторону университетов, использую изящные логические ловушки, чтобы обратить доводы собеседника против него самого, и в конце концов кладу оппонента на лопатки своим красноречием.
—.Чего притих? Подбираешь мощный аргумент против? — ядовито улыбнулся Игорь.
В этот момент он напомнил мне Мириам. Это было в её стиле. Я восхитился тем, как ловко меня поставили в нелепое положение. Игорь пресек дебаты на корню.
— Неплохо, неплохо, — засмеялся я, — получается, вы уже победили. Я не могу ничего возразить, ведь это будет означать продолжение спора. А значит, вы опять оказываетесь правы.
— Смотри-ка, быстро сообразил. Молодец! Только вот что, Юр, давай договоримся. Обращайся ко мне на «ты», окей? Иначе получается, как будто я сына поучаю. А мне не хочется никого поучать. Я подобрал тебя, чтобы было с кем языками потрепать по-дружески, а не чтобы лекции читать.
— Договорились, — кивнул я.
— Ну тогда рассказывай. Куда едешь? Чем, вообще, занимаешься?
— Сейчас ничем, — признался я, — с юрфака ушёл в академ до осени, чтобы не отчислили. Немного расслабился на третьем курсе и в результате понял, что есть все шансы не сдать комиссионный и вылететь с позором. Решил вот взять передышку, подумать, и прокатиться по стране.
— Ого! Даже так. Ну, слушай, это серьёзно. А как родители отнеслись?
Этот вопрос я и боялся услышать. Знал, что рано или поздно кто-нибудь спросит, но не ожидал, что так скоро. Я не успел придумать более-менее правдоподобную легенду, а рассказывать правду хотелось меньше всего. Это означало, что придётся вновь окунуться в тёмные воспоминания о прошлых месяцах, раскрыть самую неприятную страницу жизни.
С другой стороны... Я ведь сумел пережить весну. Так неужели один разговор способен сломать меня? Пожалуй, на первый раз можно и рассказать всё как есть.
— Никак не отнеслись. С матерью я не общался уже полгода. Мы с ней давно разругались. А отец... Отец погиб.
Улыбка в один момент исчезла с лица Игоря, он с сочувствием взглянул на меня.
— Прости. Если хочешь, могу больше не...
— Нет-нет, всё в порядке. Это не вчера случилось, уже всё пережито. Я спокойно к этому отношусь. — Правда? Ну, если так, то рассказывай. Говорю тебе по своему опыту, когда проблему обсудишь, многое становится ясным. Будто приподнимается из тумана, знаешь… Так что у вас там случилось с матерью?
— Костя случился. Её новый муж и по совместительству мой отчим.
— А-а... вот значит как. Классика, короче. Ревнуешь мать?
— Не совсем. По крайней мере, считаю себя довольно взрослым человеком, чтобы контролировать детские капризы и чувство собственничества.
— О как... тогда беру слова назад.
— Дело в другом. Мой отец — он опером был, потом начальником угрозыска...
Я отвёл глаза в сторону. Глядя в окно, было проще говорить. Деревья вдоль дороги сливались в единый зелёный ковер, и их размытые силуэты гипнотизировали, не позволяя эмоциям взять верх.
— Он всю жизнь пробегал, гоняясь за жульём. Понимаешь, Игорь... Он даже погиб на задержании. Вот... А Костик этот...
— Жулик?
— Самый настоящий. Я даже фамилии его не знаю! «Костик Громадский». Сука, аж противно. Как звери, серьёзно, — вместо имён клички. В общем, обидно мне стало. За отца. За память о нём. Получается, он всю жизнь подобную грязь вычищал, чтобы потом его место занял этот Костик? Со своими блатными понятиями? Слушай, Игорь, у тебя в машине можно курить?
— Достань в бардачке пачку, я с тобой.
— Держи.
Ага, спасибо. Дай-ка огонька.
Игорь затянулся и приоткрыл окна. Ворвавшийся воздух засвистел, напоминая о том, что «Аккорд» летит по трассе, превышая все возможные ограничения скорости.
— Ну а что мать? — спросил водитель. — Так просто приняла его? Должны же быть какие-то причины.
— А какие причины могут быть? Полюбила его. А может и не полюбила, а просто одна побоялась остаться. Короче, когда этот боров заехал в квартиру, я с мамой перестал общаться. И домой больше не езжу.
— Не жалко мать?
— Сестёр жалко.
— Сестёр?
— Да. Младших. Они ещё маленькие совсем, по девять лет.
Боюсь представить, какое воспитание даст им этот Костик.
— Обеим что ли девять? Двойняшки?
— Ага, Алиса и Олеся. Я звоню им иногда. По телефону и в «Скайпе». Главное, выгадать момент, когда ни мамы, ни козла этого дома нет. Девочки умные, всё понимают. Скучают, правда, сильно. И я по ним тоже.
— Давно их видел?
— Давно.
На некоторое время повисло молчание.
Игорь вёл машину на одних лишь рефлексах, задумавшись о чём-то своём. Возможно, он подбирал правильные слова, чтобы прокомментировать мой рассказ. Возможно, просто растерялся от внезапного откровения. Честно говоря, мне было всё равно. Я отрешённо наблюдал за пролетающими автомобилями, а все мысли вытеснила старая тоскливая песня, игравшая в салоне.
Постарался вспомнить сестёр. И вдруг с ужасом осознал, что начинаю забывать их лица. Какой у них цвет глаз? Голубой? Или зеленый? Чёрт возьми, хорош брат. Сегодня же вечером позвоню им, наплевав на маму и Костика.
Мы докурили. Игорь закрыл окна и нарушил растянувшееся молчание.
— Знаешь, мне твоя ситуация напомнила одну историю. Ну как историю, скорее байку. Рассказ долгий, но ведь и мы с тобой никуда не торопимся, правда?
— Правда, — кивнул я.
— Ну тогда слушай. Я же, Юра, сам не из Красноярска, детство провёл в Кедровом. Есть такой посёлок за Томском. В общем, когда мне было примерно как тебе, пересекся я там с местным батюшкой.
— Священником что ли?
— Ага, интересный, скажем так, мужик был. Сейчас уже, наверное, и не вспомню, как звали. Так вот. Я ведь потрепаться страсть как люблю, а тогда меня вообще любопытство одолело: собеседник-то необычный. Я, конечно, скептически к религии отношусь, но, понимаешь, — интересно, сука! Что там, думаешь, у него в голове творится, какие мысли, кроме как кадилом размахивать? В общем, туда-сюда, зацепились мы языками, и оказалось, что батюшка наш — мужик не промах. Короче, в тот же вечер сидели мы у него в бане, пили водку и трещали про баб.
Я засмеялся в голос, представив эту картину.
— Да-да, и такое бывает, Юра. Ну вот, сидим мы, значит, бухие в дым в бане у батюшки...
Я снова закатился.
— Да погоди ты, дай дорасскажу, — Игорь сам с трудом сдерживал смех. — И ты понимаешь, Юра, этого батюшку понесло, как на исповеди. Я сижу, слушаю, а сам думаю — мама дорогая! Да разве ж может такое быть на божьем свете?! А он сидит, на пузе крест, рюмку за рюмкой опрокидывает, и рассказывает всё, как на духу. О том, как «распутных девок очищал от мерзости дьявольской». Знаешь, как очищал? Драл их до потери сознания! То есть, в прямом смысле, пока они не отлетали от переизбытка чувств. Это, он сказал, катарсис называется. Он их так к богу приближал своим таинством. И вроде как получается, что после такого очищения самая последняя шлю… ээм… грешница в общем, становилась святой и непорочной.
— Немного ущербная логика, — с усмешкой заметил я.
— Я тоже так думаю. Ну да не в этом суть. В общем, выходило из его рассказов, что за несколько лет он своим катарсисом полдеревни очистил. Даже жену секретаря райкома. Хотя та, как и подобает всякой жене партийного человека, была праведной атеисткой. Ну так вот, я, как и ты, сидел, слушал, смеялся. И охреневал помаленьку. Думаю, вот тебе и батюшка! А потом он, понимаешь, — раз! Нахмурился, посерел весь, да и замолчал. Я ему: что, мол, случилось? Он сначала рукой махнул: ничего, говорит, вспомнилось просто. А у меня в груди предчувствие заиграло. Понимаю, что сейчас-то и будет самое важное во всём разговоре, ключевой момент. Самое сладкое, значит. И ты представляешь, как в воду глядел! Батюшка помолчал, поломался немного, а потом водка всё равно язык ему развязала.

Мы остановились у придорожного кафе. К тому времени у меня начал урчать желудок, напоминая о пропущенном завтраке. Игорь купил целую тарелку горячих чебуреков и два стакана кофе. Деньги у меня брать отказался, чему я, разумеется, обрадовался, хоть и с некоторым смущением.
Расположились мы на улице, под жестяным козырьком веранды. Игорь сдул пыль со старой клеёнки, обмакнул сочный чебурек в сметанный соус и начал с аппетитом есть. Недолго думая, я последовал его примеру.
— Честное слово, Юра, сам в эту историю не до конца верю. Но в тот момент она показалась мне чистейшей правдой, уж больно искренне этот батюшка слёзы лил, когда её рассказывал.
— Слёзы? — удивился я.
Игорь кивнул. Он отхлебнул немного кофе, взял новый чебурек и продолжил:
— Ага. Рыдал, как девочка! Видимо, глубоко его эта Настасья зацепила. Но обо всём по порядку. Дело было так. Жила у нас в Кедровом одна девка — Настасья. Кровь с молоком. Верх, низ — всё при ней, в общем, на загляденье баба. Одна беда — двадцать лет, а всё целка. Мать у неё была ведьма настоящая. Во всех смыслах. Даже дом на перекрёстке стоял. Короче, Настасье этой несладко жилось. Не то, чтобы мать её притесняла или как-то унижала, но воспитывала сурово, в ежовых рукавицах. В итоге девчонка нелюдимая была, на своей волне немного. Остальные девки вечером в сельский клуб наряжаются, с парнями гуляют, а она платок наденет и в лес на всю ночь. Чего ей там делать? Ну да нормальным-то людям всё равно, уходит и уходит, какая нам разница, что она там чудит? Может, травки какие лечебные собирает? Но ты же, Юра, понимаешь, что, кроме нормальных людей, есть и ненормальные. Козлы и ублюдки — они везде, а уж в деревне такие, как пить дать, найдутся. Ну и нашлись. Пришли два пассажира с армии. Они и до этого умом не блистали, а в армии им и вовсе последние извилины распрямили, чтоб всё по уставу было. Думаю, представить, что получилось, не трудно. Два здоровенных дегенерата. Да ещё и нализались в дрова. И вот эти синие дуболомы идут поутру и видят, как из леса выходит Настасья. Одна. Что было дальше объяснять надо?
Я сглотнул вставший в горле кусок мяса и отрицательно покачал головой, дав понять, что всё и так прекрасно понял. Я отчётливо услышал, как рвётся летнее платье, как грязные руки заталкивают крик обратно в горло, не оставляя шансов на сохранение женской чести.
— Настасья где-то с неделю из дома не выходила. Участковый к ней приехал, бумажки какие-то подписал, да и свалил. Заявление никто не подавал, расследовать дело не стали. Те двое, когда поутру в себя пришли, загасились сперва, а потом поняли, что ни хрена им не будет. Тёмную им устраивать мы не решились. Сейчас стыдно вспоминать, а тогда, если по-честному, зассали мы на них идти. Слишком уж здоровые быки были. Вот только недолго гитара солдатская играла. Нашли их ровно через сорок дней за домиком у Настасьи. Всё в той же дембельской форме на березках висели. На соседних веточках.
Я дёрнулся, подскочив на стуле, и тихо выматерился, глядя за спину Игорю.
— Ты чего? — обернулся он назад. — Лицо, как будто смерть увидел.
— Нет-нет, всё нормально. Продолжай.
Мириам послала мне воздушный поцелуй и присела за соседний столик. Она изящно закинула ноги на стоящий рядом стул и стала слушать нас, сидя вполоборота.
Игорь проследил за моим взглядом, непонимающе нахмурил брови. Затем хмыкнул и продолжил, как ни в чём не бывало:
— Представляешь, какие разговоры в деревне пошли? Тогда весь Кедровый на ушах стоял. Все головой кивали, мол, знаем мы про Настасью и её мамку — ведьмы они. Трогать их, правда, никто не стал. Наоборот — за километр обходили. Но прошло пара месяцев, и всё как-то забываться стало. И тут, рассказывает батюшка, приходит к нему Настасья. Вся в чёрном, в трауре, значит. Так и так, говорит, покаяться хочу.
Игорь достал сигареты и закурил, откинувшись на спинку стула.
— Ну а батюшка что? Покаяться, так покаяться. Скольким он уже грехи отпускал, почему бы и этой не отпустить. Он по отработанной схеме давай работать. Ходит кругами загадочный такой, мудрый, в рясе чёрной. В общем, весь из себя служитель божий и Люцифер в одном лице. Слушает, кивает с умным видом, а сам думает, как бы свою бороду между ног у девки макнуть.
Мириам брезгливо скривила лицо.
— Меня сейчас стошнит от его метафор, — вполголоса произнесла она.
Игорь поймал мой взгляд и снова обернулся.
Да на кого ты там смотришь? — удивлённо спросил он.
Не обращай внимания, — махнул я рукой.
Игорь смерил меня недоверчивым взглядом, но всё-таки продолжил:
Так вот, слушай, что дальше было. Батюшка-то наш уже свой подол задирал, когда вдруг прислушался и понял, в чем ему Настасья кается. Я думаю, у него в тот момент челюсть упала и на собственном члене повисла. Потому что Настенька наша поведала, как её матушка своими собственными ручками солдатиков на березку сушиться отправила.
Я недоуменно вскинул брови.
Чего? Не понял… Как?
Игорь поманил меня пальцем, наклонился над столом и тихо, почти шёпотом произнес:
Странно, да? Одна старая женщина. Двое быков. Вроде как неувязочка выходит по всем правилам. Только, Юра, ведьмой она и правда была. Самой настоящей. Прокляла их на смерть, понимаешь? И знаешь как?
Игорь замолчал и посмотрел мне в глаза.
Смерть за смерть, — наконец произнёс Игорь. — Она в жертву себя принесла. Сорок дней умирала, и когда срок подошёл, солдатиков тех с собой на тот свет забрала.
Я внимательно пригляделся к Игорю, пытаясь понять, сколько правды в его словах. Сперва мне показалось, что мой спутник просто-напросто шутит, развлекая старой байкой, которую услышал давно в пионерском детстве. Но выражение его лица не менялось, и, в конце концов, стало ясно: мужчина ни на секунду не сомневался в правдивости этой истории.
— А теперь, Юра, самое главное. То, зачем я и начал рассказ. Перед смертью в самый последний день мать Настасьи позвала к себе дочь и попросила забрать свой дар. Может, слышал что-нибудь подобное?
— Да, — признался я. — Слышал такую легенду. Якобы, ведьмам не позволяет умереть их сила, поэтому они ищут преемницу перед смертью.
— Да-да-да! — воодушевленно закивал Игорь. — Это прям в точку! Преемницу! Только, как я понял, она не перед смертью её искала, а всю жизнь Настасью специально растила. Все свои знания потихоньку передавала, в лес за травами отправляла. И когда пришло время отдать душу, она свой дар дочери передала. Так вот, возвращаясь к нашему батюшке. Знаешь, что Настасья у него попросила? Мать отпеть! Якобы, земля покойницу не принимает.
— В смысле?
— В прямом. Говорит, похоронила её за домом, а на следующий день та опять в кровати. В земле вся, но по виду и не скажешь, что мёртвая. Лежит себе, как будто спит. Только не дышит.
— Мне всё труднее в это поверить, — покачал я головой.
— А ты и не верь. Ты слушай.
Игорь допил свой кофе, убрал чашку в сторону и продолжил:
— В общем, батюшка и думать забыл о своих грязных делишках. На какое-то время он даже стал похож на нормального священника. Настасье сказал, чтобы та перед богом очистилась, от «дара» материнского отказалась и за мать помолилась. Свечку чтоб за упокой поставила.
— И что? Поставила?
— Хрен там. Девка упёрлась рогом: дар мой, говорит, последний подарок матери и отказаться я от него не могу. А с ним в храме божьем мне делать нечего. Мне бы только, говорит, матушку отпеть, а дальше сама разберусь. Тут в нашем батюшке тоже принципы проснулись: я, говорит, всё сделаю, но помогать тем, кто от бога отказался, не могу. Выбирай, мол, или сила, или отпевание. Настасья подумала немного и ушла.
Игорь выдержал небольшую паузу.
— А через пару дней батюшке интересно стало. Зашёл он к ней домой. И охренел. Потому что Настасья сама на покойницу стала похожа. Под глазами мешки, бледная вся. Батюшка у неё спрашивает: что, мол, с тобой? А Настасья ему в сторону кровати кивает и говорит: «мать по ночам спать не даёт. Надо мной стоит. Похоронить просит».
Я поёжился, представив, как старая ведьма стоит у изголовья кровати, неотрывно смотрит из темноты и шевелит сухими губами, умоляя предать её тело земле.
— И тут батюшка у неё спрашивает, а где она сейчас? Девка в ответ глаза выпучила и смотрит на него, как на сумасшедшего. А ты, говорит, не видишь что ли? Вон же, на кровати лежит! И пальцем тычет в пустую койку. Тут батюшка опять свою песню завёл: откажись, Настасья, откажись. Дьявол тебя за нос водит, погубит он тебя. А девка его умоляет: пойми, не могу я мать предать. В общем, Юра, спорили они долго, да только всё без толку. Каждый при своём остался. А через пару дней Настасья и сама умерла. Врачи сказали: общее истощение организма. Батюшка, когда узнал, волосы на себе рвал. Зацепила она его, понимаешь? Он ведь в первый раз за всю свою службу действительно кому-то помочь хотел, душу девичью спасти. А получилось так, что, если б не его принципиальность, то может, Настасья и жива бы осталась.
Игорь помолчал немного, внимательно вглядываясь мне в глаза, а потом спросил:
— Ты ведь, понимаешь, к чему я эту историю рассказал?
— Не совсем, — хмуро ответил я.
— А ты подумай... Хорошенько подумай. Ты ведь, Юра, и сам, как этот батюшка. Как думаешь, почему он Настасье помогать не стал? А? Да потому что посчитал, что дела её ведьмовские оскорбляют имя отца небесного. Вот и бросил девчонку на растерзание призраку. И всю жизнь потом мучился, потому что знал: не простит ему Бог. Не простит того, что он в своём церковном высокомерии отказал в помощи ближнему.
Я неожиданно понял, к чему клонит мой спутник. И мне это совсем не понравилось.
— Погоди-ка, погоди, — перебил я собеседника. — Ага. Аллюзии, значит? То есть хочешь сказать, что мой отец, который всю жизнь отдал борьбе с ворами, хотел, чтобы какой-то жулик стал воспитывать его детей? Чтобы его сын принял этого Костика с распростертыми объятиями? Называл папой? Так что ли?
— Так ведь не о Костике речь, Юра. О тебе. И о матери твоей. Ты, конечно, извини, что лезу, но мне кажется, твоя принципиальность убивает её. Она потеряла мужа, а теперь от неё отказался ещё и любимый сын. Не правильно это. Память об отце должна помогать преодолевать старые обиды, а не порождать новые.
Я вскипел. Вот значит как?! Вот к чему весь этот разговор — выставить меня виноватым?
— Юра, — взволнованно произнесла Мириам, — Юра, не надо... Не надо, мой дорогой.
Но я уже ничего не слышал. Игорь затронул самую больную тему, и сейчас ему придётся выслушать всё, что я думаю о его притчах.
— Знаешь, Игорь... — я старался говорить спокойно, но мой голос дрожал от возмущения. — Оставь свои байки для собственных детей. Ты и наполовину не представляешь, насколько мерзко и оскорбительно видеть, как человек, место которого на тюремных нарах, целует твою мать, обнимает её своими жирными лапами. А она, вместо того, чтобы выгнать его взашей, вешается вся на эту мразь. На существо, которое я даже человеком назвать не могу. Потому что не может нормальный человек спокойно жить после того, как людей резал и вагонами воровал при всеобщем голоде. Сравниваешь мою мать с Настасьей? Так скажи мне, какого хрена, твоя Настасья от колдовства не отказалась, а? Зачем ей был нужен этот дар, если она с ним так страдала?! Скажи мне, Игорь, если моя мать так любит меня, то какого хрена это воровское хайло до сих пор с ней спит, и называет моих сестёр «доченьками»? Какие они ему, на хер, доченьки?! Они дочери моего отца! Полянские!
— Юра, прошу, остынь, — Мириам встала у меня за спиной, положила руки на плечи, — зачем тебе это?
Игорь отреагировал спокойно. Он лишь грустно усмехнулся и закурил новую сигарету.
— Ты молод, Юра. Очень молод и очень горяч. В тебе пожар, и дым от него застилает глаза, не позволяя увидеть свет. Ты думаешь, что всегда прав, но жизнь гораздо сложнее. Она гораздо сложнее, чем ты можешь себе представить.
— И всё? Это всё, что ты скажешь? Упрекнешь меня моей молодостью и неопытностью, считая, что этого достаточно?
— Я же говорил, Юра. Я не собираюсь никого учить. И спорить тоже не стану. Ты доел?
— Да.
— Ну так поехали. Дорога ждёт.

Солнце беспощадно палило, нагревая тёмно-синюю «Хонду». Мы летели по разбитой трассе, рассекая жидкий воздух, что струился над горячим асфальтом.
Я успел остыть после спора в придорожном кафе. Мне стало даже неловко за ту вспышку гнева, с которой я накинулся на ни в чем неповинного Игоря. Впрочем, мой спутник и не думал обижаться. Мы просто сменили тему и больше не возвращались к разговору о родителях.
Через пару часов я сказал Игорю, что хочу немного вздремнуть. Тот кивнул и пообещал, что разбудит меня в Томске, если не проснусь раньше. Я откинул спинку сидения, положил голову набок и закрыл глаза.
Мысли утонули, и их место занял бесконечный поток образов, звуков и обрывков воспоминаний. Едва бьющий родник из знаков и символов превратился в ручей, обернулся горной рекой ярких галлюцинаций. Тело охватила мелкая электрическая дрожь, которая становилась сильнее с каждой секундой. Вокруг начала сгущаться тьма, а в ушах гудело так, словно гигантский «Боинг» запустил свои двигатели. Я знал, что сейчас произойдёт.
Сосредоточил внимание на вибрациях, которые уже начали разрывать невидимые нити. Гул в ушах усиливался. Сама собой начала подниматься рука, затем вторая.
Хлопок.
Невесомость.
Я лечу.
Подобно воздушному шару я оторвался от тела, прошёл сквозь крышу автомобиля и взмыл в небо.
Тьма рассеялась. Внизу раскинулись бесконечные сибирские леса, разрезанные серой лентой дороги. Старенький тёмно-синий «Аккорд» уносился вдаль, а вместе с ним уносилось и моё опустевшее тело.
Мягко, словно на парашюте, я приземлился на асфальт. Машин на дороге не было.
— Мириам.
Ответа не последовало.
— Мириам!
И вновь тишина.
— Да и чёрт с тобой.
Я начал неторопливо тереть ладони и ходить вперед-назад. Во снах нельзя останавливаться ни на секунду, иначе всё может закончиться потерей осознанности.
Место было не знакомо. Старая разбитая трасса, вокруг дремучий еловый лес с перекошенными деревьями. Засохшие ветки извивались, превращались в серые волосатые лапы, тянущиеся отовсюду. Небо кружилось чёрными, как уголь, тучами.
Нет. Так дело не пойдёт. Я закрыл глаза и представил яркий луч солнца, разгоняющий мрак. Ничего не произошло.
— Не понял...
Усилие воли. Я призываю огонь. Я призываю свет. Силой мысли разгоняю тьму.
И вновь неудача.
— Что за хрень, Господи...
Издалека донёсся женский крик. Я вздрогнул и отвлекся. В ту же секунду всё закрутилось в жидком сером водовороте, раздались грозовые раскаты, засверкали молнии.
Картина переменилась.
Я стоял на холме посреди высокой травы. Вокруг белое марево. Рядом покосившийся деревянный крест в человеческий рост.
Чьи-то шаги внизу.
— Кто здесь?! — прокричал в туман.
Слова утонули в сырой молочной завесе. Небо всё так же чернело над головой. Стало жутко. Мириам, слышишь меня? — прошептал. — Мне не помешала бы твоя помощь...
— Иди сюда... — донёсся голос из тумана.
— Мэри?
— Иди сюда...
Нет. Это не голос Мириам.
— Кто ты?!
Тишина. В тумане промелькнул и скрылся чей-то силуэт.
— Кто ты?! — повторил я.
Раздался девичий смех.
— Назовись!
Смех закружился в белой дымке, приближаясь ко мне по спирали. Так быстро, словно его владелица летела над полем, не касаясь земли.
— Приказываю назвать своё имя! — заорал я.
Тишина.
Оглушающий крик над самым ухом:
— Настасья! Настасья! Настасья!
Чьи-то руки схватили сзади за плечи, оторвали от земли и потащили к небу. Серый водоворот. Реальность поплыла, как растаявшее желе. Гул и мрак.
Издалека донёсся бархатный голос, но я не разобрал слов. Боль. Звонкая пощечина вернула мне зрение и слух.
— Зачем ты заговорил с ней?!
— Мириам...
— Зачем ты заговорил с ней?!
— Это была...
— Знаю. Скажи, зачем ты заговорил с ней?
Я осмотрелся по сторонам. Вокруг всё тот же тёмный дремучий лес. Искореженные скелеты мертвых елей.
— Где мы?
— Ответь на вопрос, мой мальчик!
Я подозрительно взглянул на девушку. Она стояла, наклонившись надо мной посреди леса. В длинном белом платье с зелёным поясом.
Ни одной фиолетовой вещи. Это не Мириам.
— Вот же догадливая сволочь, — прошипела ведьма, превращаясь в старуху.
Она накинулась на меня, как хищник, схватила острыми когтями, рванула вверх. Но в ту же секунду вспышка бледно-голубого света ударила в лицо колдуньи, заставив её завизжать от боли.
— Убери руки. Он мой.
Упавшая ведьма вскочила и на четвереньках побежала прочь. Прижавшись к сухому дереву, она скрючилась и спрятала голову, боясь взглянуть на женщину в фиолетовых одеждах.
Волосы Мириам вились, порываемые грозовым ветром. Она стояла, распрямив спину, объятая лунным светом.
— Сгинь! Сгинь! Сгинь! — в панике кричала ведьма, отмахиваясь от моей подруги.
— Не смей даже прикасаться к нему.
Голос Мириам был всё также прекрасен, но теперь звучал по-другому. В нём появились металлические нотки серебра, отблески абсолютной власти.
— Сгинь! Сгинь, Марена!
Мириам прошла мимо меня, приблизившись к старухе.
Ведьма заскулила и ещё сильнее сжалась, задрожав всем телом.
— Сгинь, нечистая! Ты проклята! — закричала она.
Я в недоумении уставился на ведьму. «Нечистая»?
— Не слушай эту каргу, Полянский, — не оборачиваясь, произнесла Мириам, — она уже сгубила две невинные жизни.
 Нет! — завизжала старуха. — Ты не имеешь права! У меня договор с твоим хозяином!
Мириам улыбнулась.
— У меня есть лишь один хозяин, — сказала она, — тот, которого ты пыталась убить.
— Ты лжешь, Марена! Сгинь! Лукавая!
— Мириам, что происходит? О чём она говорит?! — закричал я. Чёрные тучи над лесом разразились грозой, подул штормовой ветер, склоняя к земле мёртвые ели. Одно из деревьев не выдержало и с громким треском сломалось. Покорёженное бревно пронеслось мимо, подхваченное ураганом.
— Я сказала, не слушай её! — повернулась ко мне Мириам. — Это лярва!
— Кто?
— Лярва, идиот! Напряги мозги и вспомни!
Ведьма воспользовалась секундным замешательством. Словно блоха, она прыгнула в сторону, поймала сорванную ветром ветку и, оседлав её, взмыла в воздух.
— Чёрт! Чёрт! — выругалась Мириам. — За ней!
— Ваши документы, — произнёс незнакомый голос.
— А-а! — в отчаянии застонала Мириам. — Ты идиот, Полянский!
Слова Мэри начали уплывать куда-то вдаль, и я почувствовал, как меня засасывает серый водоворот.

— Ваши документы, — повторил старший лейтенант.
— Сейчас, погоди, браток, — сказал Игорь, роясь в бардачке, — где-то здесь были. А, вот они! Нашёл, держи.
Полицейский, одетый в жёлтый светоотражающий жилет, принял из рук водителя помятый файл с бумагами. Достал права, затем страховку.
— Почему нарушаем, Игорь Юрьевич?
— Тороплюсь, начальник. К матери в Кедровый еду. Совсем заплохела, родная. Боюсь не успеть.
Старлей оторвал взгляд от документов, внимательнее присмотрелся к водителю. Затем посмотрел на меня.
— А это? — махнул он рукой в мою сторону. — Сын?
— Да не! Паренька на дороге подобрал. Автостопщик. Вон и рюкзак сзади лежит.
— Можно ваши документы, молодой человек?
— Мои? — спросил я заспанным голосом.
— Да.
— А на каком основании? А впрочем... — я вспомнил, что в данный момент Игорю грозит лишение прав. — Вот, держите.
Я протянул старлею свой паспорт.
— Полянский Юрий Олегович, зарегистрирован в Красноярске. Понятно... Возьмите.
— Ну так что, браток? — спросил Игорь, — отпустишь?
— К матери, говоришь...
— Ага. К ней родной.
— Адрес матери, быстро ответь.
— Поселок Кедровый, улица Партизанская, дом шесть.
— Чем болеет?
— Рак у неё. По женской части, ну понимаешь... Сказали, пару дней…
— Понимаю.
Старший лейтенант в раздумьях посмотрел куда-то в сторону, постучал документами по ладони.
— Ладно. Езжай, — он отдал файл Игорю, — только не гони. Ты ведь не себя, ты людей на дороге подставляешь. И второй раз так не повезет, заберут права.
— Спасибо, браток, — Игорь пожал руку полицейскому, — даю слово, девяносто шесть, не больше.
— Девяносто.
— Окей. Спасибо ещё раз.
— Всего доброго.
Игорь завёл машину, и мы поехали дальше. Мой спутник и вправду сдержал обещание, и больше ни разу не превысил скорость.
— Вот есть же отзывчивые люди, Юра. Повезло нам. Порядочный мужик оказался, даже про деньги не заикнулся.
— Игорь...
— А?
— А про мать, это правда?
— Правда, — грустно усмехнулся водитель, кивнув. — Только давай не будем об этом. В конце концов, всё уйдем рано или поздно. Главное, чтобы при жизни люди вокруг настоящие были. Как этот старлей. Да, Юра... Все там будем. Главное — не жить прошлыми обидами.
Я промолчал в ответ.
Открыв окно старенькой «Хонды», я достал последнюю сигарету, подкурил и задумался, глядя на проплывающие мимо пейзажи. Думал я не о добром полицейском, и даже не о своём странном сне.
Я вновь и вновь прокручивал в голове тот разговор в придорожном кафе.