Лин Яровой
Лин Яровой
УРОКИ ЛИТЕРАТУРЫ
Я связал с тобой жизнь. Мечтал об одной судьбе. Думал, вместе мы станем особенными.
И вот, спустя столько лет, я сижу над стареньким ноутбуком, смотрю, как мигает курсор, и понимаю, что не чувствую ничего. Вообще ничего.
Это катастрофа. У меня на тебя не стоит.
Впервые в жизни задаюсь вопросом: может, все проблемы от того, что я больше тебя не люблю? Близкие давно намекают, мол, нужно отпустить. Слезть с дохлой лошади — заземлиться и заняться собственной жизнью. Только какой смысл без тебя жить?
Да, понимаю, звучит драматично и пафосно. Попахивает нездоровой зависимостью. Но кто вообще вправе решать, что есть здоровье, когда речь идёт о состоянии разума? Тут ведь как в психушке. Или на зоне. Или, в крайнем случае, на войне. Норма определяется стороной, на которой ты существуешь.
И всё же есть отличие. Сводящий с ума огонёк — источник силы и слабости. Корень всех надежд и сомнений.
Свобода.
Бросить или остаться? Разницы нет. Я могу выбрать. Сказать сам, что есть правильно, и при любом раскладе назначить себя как победителем, так и лузером. Всё зависит от веры и точки зрения. Мы давно выяснили: можно выбрать любое решение, любую сторону и успешно к ней приспособиться. В конечном счёте, всё упирается в гамлетовскую дилемму. Забить или не забить, вот в чём вопрос. Достойно ли смириться с неудачей иль надо оказать сопротивленье? И крепкой хваткой — всей ладонью — тянуть и дальше, не сдаваясь…
Чёрт. Опять понесло. Дай выпью. Спасибо, что не торопишь. Так вот.
Говоря по-человечески, нужно просто решить, что лучше. Не угадать, не найти верный ответ, предопределенный судьбой, а самому выбрать правду. Я должен сказать вслух, чего хочу. Твердо и четко.
Остаться на Пути, стремиться дальше и верить, что однажды всё изменится, и к нам снова придёт любовь, и мы будем зажигать, как прежде, а может и круче? Или всё бросить и вернуться к началу – на перекрёсток, где стоит гранитный постулат-указатель: «Всем похуй. Иди, куда хочешь».
Только куда я хочу?
Нужно выбрать. Решить самому, какая из дорог с сердцем.
Знаю, нет ничего менее сексуального, чем мужчина в сомнениях. Поэтому женщины так не любят философские разговоры. Слово в отрыве от дела — эфемерная форма, лишенная плоти. Но что делать, если слово и дело тождественны? Как оставаться нужным, если слово — твоё ремесло? Как избавиться от проклятой тревоги и чувства, будто я трачу жизнь на унылую нахуй не упавшую чепуху?
Короче, милая, я не знаю, хочу ли оставаться писателем дальше. Кажется, мне нужна твоя помощь. Давай попробуем сделать как в прежние времена. Проведём вместе ночь, вспомним всё и докопаемся до сути, как делали уже не однажды.
Литература. Родная.
Давай поговорим.
И вот, спустя столько лет, я сижу над стареньким ноутбуком, смотрю, как мигает курсор, и понимаю, что не чувствую ничего. Вообще ничего.
Это катастрофа. У меня на тебя не стоит.
Впервые в жизни задаюсь вопросом: может, все проблемы от того, что я больше тебя не люблю? Близкие давно намекают, мол, нужно отпустить. Слезть с дохлой лошади — заземлиться и заняться собственной жизнью. Только какой смысл без тебя жить?
Да, понимаю, звучит драматично и пафосно. Попахивает нездоровой зависимостью. Но кто вообще вправе решать, что есть здоровье, когда речь идёт о состоянии разума? Тут ведь как в психушке. Или на зоне. Или, в крайнем случае, на войне. Норма определяется стороной, на которой ты существуешь.
И всё же есть отличие. Сводящий с ума огонёк — источник силы и слабости. Корень всех надежд и сомнений.
Свобода.
Бросить или остаться? Разницы нет. Я могу выбрать. Сказать сам, что есть правильно, и при любом раскладе назначить себя как победителем, так и лузером. Всё зависит от веры и точки зрения. Мы давно выяснили: можно выбрать любое решение, любую сторону и успешно к ней приспособиться. В конечном счёте, всё упирается в гамлетовскую дилемму. Забить или не забить, вот в чём вопрос. Достойно ли смириться с неудачей иль надо оказать сопротивленье? И крепкой хваткой — всей ладонью — тянуть и дальше, не сдаваясь…
Чёрт. Опять понесло. Дай выпью. Спасибо, что не торопишь. Так вот.
Говоря по-человечески, нужно просто решить, что лучше. Не угадать, не найти верный ответ, предопределенный судьбой, а самому выбрать правду. Я должен сказать вслух, чего хочу. Твердо и четко.
Остаться на Пути, стремиться дальше и верить, что однажды всё изменится, и к нам снова придёт любовь, и мы будем зажигать, как прежде, а может и круче? Или всё бросить и вернуться к началу – на перекрёсток, где стоит гранитный постулат-указатель: «Всем похуй. Иди, куда хочешь».
Только куда я хочу?
Нужно выбрать. Решить самому, какая из дорог с сердцем.
Знаю, нет ничего менее сексуального, чем мужчина в сомнениях. Поэтому женщины так не любят философские разговоры. Слово в отрыве от дела — эфемерная форма, лишенная плоти. Но что делать, если слово и дело тождественны? Как оставаться нужным, если слово — твоё ремесло? Как избавиться от проклятой тревоги и чувства, будто я трачу жизнь на унылую нахуй не упавшую чепуху?
Короче, милая, я не знаю, хочу ли оставаться писателем дальше. Кажется, мне нужна твоя помощь. Давай попробуем сделать как в прежние времена. Проведём вместе ночь, вспомним всё и докопаемся до сути, как делали уже не однажды.
Литература. Родная.
Давай поговорим.
В третьем часу ночи она залезла ко мне на балкон.
Я проснулся от того, что услышал, как хлопнула деревянная рама. Был шорох, скрип и грохот опрокинутой пепельницы. А затем громкий возглас:
— Dieu! mon Dieu! Ебать вашу маму трижды, чуть ноги не переломала.
Голос был женский. Только чуть хрипловатый, словно прокуренный, как у матёрых следачек в ментовке.
— Excusez-moi, интеллигенция! — в стекло балконной двери постучали. — Кто-нибудь есть в вашей богадельне?
Я вскочил с матраса, служившего мне постелью. С перепугу опрокинул табурет с ноутбуком, запнулся о провод. Затем добежал до коридора и ударил ладонью по выключателю — зажёг в комнате свет.
— Куда поскакал, родной?! Внутрь пусти.
На балконе стояла женщина с русыми распущенными волосами. Высокая. Статная. Абсолютно голая. Последнее почему-то напугало меня сильнее всего.
— Вы кто? – хотел спросить я, но с пересохших губ сорвался лишь хрип. Прочистив горло, повторил внятно: — Кто вы такая?! Как вы сюда попали?
Женщина тряхнула головой. Завитые локоны упали за спину – так, что стали полностью видны груди. Хабалисто, по-крестьянски гостья обхватила одну руками и спокойно ответила:
— Глянь сюда, сынок. Вот этой сиськой я Державина вскормила. А с этой Витька Пелевин кокаин нюхал. Ещё по молодости на Тверском. Понял?
Возражать не хотелось, поэтому я кивнул прежде, чем до меня дошло. Помедлив, сделал осторожный шаг к балкону и уточнил:
— Вы Русская Литература?
— Русская, — кивнула гостья. – Впустишь или так и прикажешь мерзнуть на лоджии? Это выходит за рамки приличий.
— Да. Конечно. А что вы там делаете?
— Умираю. Как и всегда.
С некоторой опаской я повернул ручку и открыл дверь. Вместо декабрьского мороза меня почему-то окатило волной теплого воздуха. Женщина медленно вошла внутрь. От неё шёл пар, словно она только вышла из бани. Кожа и волосы пахли древесным дымом. Пока я оглядывал балкон, пытаясь сообразить, как это вообще возможно – вскарабкаться на четвертый этаж, гостья неспешно, качая бёдрами, прошагала до середины комнаты. Затем огляделась и спросила:
— Ремонт что ли? Где твой стол?
— Прошу прощения, — смутился я и закрыл балконную дверь обратно. – У меня временные трудности. Недавно влез в ипотеку, не успел обставиться. Вон, видите, — кивнул на матрас, — даже кровать не успел купить.
Женщина нахмурилась.
— Кровать меня не интересует. Я привыкла отдаваться на столе. Где ты пишешь?
Взглянув на опрокинутый табурет и валявшийся на полу ноутбук, я помолчал немного, а затем ответил:
— Признаться честно, нигде. В последнее время с этим проблемы.
— Бывает, — кивнула гостья. — Ничего, подлечим.
Повисла неловкая пауза. Я вспомнил, что и сам стою в чем мать родила, и почувствовал, как в груди собирается липкий стыд. Решил, что нужно действовать смелее. Подняв взгляд, посмотрел на женщину – изучил её с ног до головы.
Гостья довольно хмыкнула.
— Нравлюсь?
— Нравитесь. Вы необычная.
— Какой меня видишь? Опиши.
— Смелой. Немного высокомерной. Честной.
Женщина повела бровью.
— Я имела в виду внешность. Как я выгляжу?
— У вас румянец на щеках и груди, будто вы немного стесняетесь. Думаю, это потому, что в вас много крови. И морщинки лучистые у глаз. Кажется, что вы всё время смеётесь. И ещё у вас идеальная осанка.
Гостья закатила глаза.
— Mon Dieu меня в сердце! Ты романтик что ли? Стоишь с босым хуем около голой пизды и лепечешь про осанку да про морщины. Больше ничего в глаза не бросается?
Она повернулась боком, выпятив зад, и провела ладонью по ягодице.
— У вас шикарные формы, — признал я.
— Крупные, ты хотел сказать?
— Почему же? Я имел в виду, что они…
— Не менжуйся, — успокоила Русская Литература. — Крупные формы – моя лучшая часть. Только взгляд не отводи. Слышишь? Смотри на меня!
Я вздрогнул. Её голос срезонировал с вибрацией, всё это время звучавшей у меня в голове. С каким-то очень знакомым звуком, похожим на гул трансформаторной будки. Я присмотрелся к женщине внимательнее. Её лицо тоже казалось знакомым. В памяти шевельнулось воспоминание — далёкий-далёкий образ. Будто всё это уже случалось. И не однажды.
— Понял, где мы? – спросила Литература.
— Во сне, — кивнул я. — Поэтому не было холода с балкона. Мое тело всё так же лежит на матрасе, а вы мне снитесь.
— Наконец-то. Раньше соображал быстрее. Предложишь мне плед?
— Сию минуту.
Я решил, что раз уж попал в осознанное сновидение, то можно вспомнить былое и покрасоваться перед гостьей. Закрыл глаза. Вытянул руку. Представил, как открывается дверца шкафа, оттуда выпрыгивает одеяло и, пролетев по воздуху, падает мне в руку.
Секунда. Две. Три...
Ничего не произошло.
— Извиняюсь. Один момент.
Выебнуться не получилось. К шкафу пришлось идти самому. Разучился. Даже элементарным вещам разучился.
— Прошу, возьмите.
Вернувшись в гостиную, я отдал женщине клетчатый плед, а сам завернулся в простынь. Теперь мы с гостьей выглядели, как любовники, решившие перекурить между подходами. Подумав об этом, я взял с подоконника пачку сигарет. Попытался как в юности щелкнуть пальцами и выбить из воздуха огонек, но опять ничего не вышло. Искры не вспыхнули.
Стало неловко от собственной беспомощности. Виду я, конечно, не подал, прикурил зажигалкой, но ладонь предательски задрожала.
— Могу узнать, что привело вас в мой дом?
Литература не ответила. Только наградила многозначительным взглядом. Я почувствовал холодок под рёбрами и, чтобы не молчать, задал ещё вопрос:
— Вы сказали, что умираете. Расскажете от чего?
— Хвораю от недостатка внимания и любви, — улыбнулась гостья краешками губ. — Думаешь, ты один такой, у которого на меня не встаёт?
Прямота женщины разоружала. Усмехнувшись, я быстро добил сигарету, положил окурок на подоконник, а затем произнёс:
— Простите. Последний год дело и правда идёт туговато.
— Ничего страшного. Я тебе помогу. Масло есть?
— Не уверен… — смутился я. – Может, лучше использовать лубрикант?
Женщина запрокинула голову и громко расхохоталась.
— Какая ужасная пошлость! – сказала она без злобы. – Масло нужно, чтобы на хлеб мазать. Вот, держи.
Литература вытащила из-под пледа ржаную буханку. Следом появились пол-литра пшеничной водки.
— Возьми, кавалер. За былые заслуги. А это даю авансом.
Пока я поднимал опрокинутый табурет, чтобы поставить на него бутылку, Литература достала из воздуха банку красной икры. Судя по виду, хорошей и свежей. В стеклянной таре блестели крупные маслянистые икринки, похожие на драгоценные камешки.
— Рюмки не бери, — сказала женщина. – Гранёные ставь. Разговор будет трудный, нужна откровенность. Чего суетишься?
— Неожиданно всё. Давно не видел таких ярких снов. Вы не обращайте внимания.
Женщина усмехнулась. А затем без всякой игры сказала:
— Яровой, хватит «выкаться». Пора «тыкаться». Сколько мы с тобой вместе? Лет десять-пятнадцать? Сколько всего было, не вспомнишь… Я от тебя два романа родила, так что прекращай расшаркиваться, не чужие люди. Давай поговорим, как взрослые.
Она подошла ближе, прикоснулась ко мне, взяв за руку. Поцеловала в ладонь, а затем подула на неё, словно там была царапина, и я почувствовал, как с плеч слетела вся тяжесть мира. Стало вдруг спокойно и сладко от мысли, что мы снова вдвоём. Здесь, в пусть ещё и не обжитой, но уже уютной квартирке. В любимом городе. Сглотнув подступивший к горлу ком, я кивнул. Постарался отбросить сентиментальность. Принёс с кухни стаканы, масло и нож.
Мы уселись с гостьей на полу, по-восточному, используя табурет в качестве столика. Налили по сотне.
— Хочу знать всё, — сказала Литература. – Как случилось, что мой яркий молодой любовник решил меня бросить? Где фантазия, Яровой? Где огонь? Только сначала выпьем.
— Ваше… кхм… твоё здоровье.
Мы задержали дыхание и, не чокаясь, опустошили стаканы одним махом. Водка была ледяной и мягкой. Закусывать не стали.
— Ты начинай, а я пока накрою, – сказала Литература. Она ловко нарезала хлеб, и принялась намазывать масло и икру на ломтики. – Только имей в виду, мне нужна правда, вся правда и ничего, кроме правды. Больше всего на свете ненавижу притворство.
— Странно от тебя это слышать, – удивился я. – Мне казалось, вымысел – твоя суть.
— Это так. Но любой вымысел может быть правдой, если рассказан сердцем. Понимаешь?
— Да.
— Тогда начинай.
Я кивнул и тут же почувствовал, как быстро подействовало спиртное. Движения стали мягкими, спокойными, а тепло в животе плавно растеклось по мышцам. Слава богу, хоть водка в сновидениях осталась прежней.
— Даже не знаю, с чего начать. Наверное, с прошлого декабря. Тогда стало ясно, что с моими эмоциями что-то не так. Они принялись путаться, беспорядочно сменять друг друга, и я перестал понимать, что чувствую. Это было похоже… — я осёкся, когда заметил озадаченный взгляд гостьи. – Что-то не так?
Литература смотрела на меня со снисходительным любопытством. Выдержав паузу, она спросила:
— Ты что делаешь?
— Рассказываю. А что?
— Воробушек, — усмехнулась женщина. – Забыл, с кем сидишь?
Пару секунд я старался понять, чего она от меня хочет, но в итоге сдался.
— Скажи прямо.
— Скажу, — голос Литературы стал холоднее. – Хватит чесать языком. Поработай руками. Возьми тетрадь или ноутбук. На крайний случай, сядь за пишущую машинку, если душе милее винтаж. И расскажи всё как положено – письменно. Отдай мне часть собственных сил. Пожертвуй кусочек жизни. А устные речи оставь девкам в баре. Со мной так нельзя, Яровой. Со мной нужно честно. С усердием.
Вот теперь я понял. Она пришла в мой сон вовсе не для того, чтоб отдаться за милый интеллигентный разговор. Она хотела, чтобы её взяли штурмом. Завоевали, как самую недоступную женщину в мире. Богиня слов требовала подношений — времени, сил и внимания.
Кажется, ночь действительно предстояла трудная.
Сочинять я не хотел. Одна лишь мысль о том, что мне нужно взять и перенести речь на бумагу вызывала тошноту. Тревогу. Мало того, что последний год у меня не получалось работать наяву, так теперь нужно делать это ещё и во сне.
Любой, кто пробовал читать в сновидении, знает: это практически невозможно. Слова разбегаются, как тараканы от света. Текст постоянно меняется, смысл прочитанного ускользает. А уж написать что-то в таком состоянии – дело вообще фантастическое. Это, как пытаться рисовать красками на воде. Вроде, что-то проступает – знаки, символы, образы, но всё плывёт и трансформируется настолько быстро, что ты чувствуешь себя беспомощным идиотом, пытающимся остановить само время, и злишься, потому что не можешь ничего контролировать. И дело даже не в том, что ты забываешь значения слов. Наоборот, смысл каждого слова становится чересчур широким, каждая буква вбирает в себя всё и сразу, и поэтому теряет суть.
Наверное, так воспринимают текст люди, болеющие Альцгеймером. Или дети дошкольного возраста. Помню, однажды я в полной мере испытал это ощущение наяву, когда попробовал написать рассказ, предварительно съев полмиллиграмма кислоты. В ту ночь я понял, почему Хемингуэй выстрелил себе в рот из ружья.
— Послушай, это плохая затея, — сказал я виновато. – У меня вряд ли получится написать что-то хорошее сразу. В итоге я стану злым, испорчу всем настроение. Может как-нибудь в другой раз? Я пока набросаю пару идей, составлю сюжетный план. Сделаем нормально, а не тяп-ляп.
Литература чуть приподняла нож. Указала кончиком мне между ног.
— А может отрезать?
— Что, прости?
— Давай хирургически решим вопрос. Полосну один раз, и больше никаких сомнений. Нет возможности – нет проблемы. Надоело слушать отмазки.
В первый миг я подумал, что она шутит, и посмеялся из вежливости. Но лицо гостьи осталось серьёзным. До меня дошло, что она злится по-настоящему.
— Что не так?
— Что не так? – переспросила женщина. – Я покажу тебе, Яровой, что не так. Смотри.
Она положила руку на табурет. И с размаху вонзила нож — чуть ниже костяшек. Пригвоздила свою ладонь к дереву.
— Твою ж мать! – крикнул я, вскакивая на ноги. – Зачем?!
— Видишь? Нет во мне крови. Нет жизни. Смотри.
Она выдернула нож, подняла руку, и из раны посыпался серый песок. Даже не песок, а что-то более зыбкое, невесомое, похожее на сигаретный пепел.
— Прах, — сказала Литература. – Прах и тлен. Вот, что от меня осталось. Даже боли нет. Смотри.
Она порезала себя ещё раз. На этот раз полоснула лезвием по венам – рассекла предплечье до самого локтя. Вместо крови из её тела снова вышла лишь серая масса. Липкие грязные хлопья.
— Хватит, — сказал я. – Перестань.
Литература улыбнулась, глядя мне в глаза, и это была вовсе не добрая улыбка. Скорее, искаженный страхом оскал шизофреника. Насладившись моим испугом, женщина подула на руку, и раны мгновенно затянулись.
— Думаешь, я шутила, когда говорила, что умираю?
— Что это за дрянь? Что с тобой?
— Что со мной? А может, лучше спросить, что стало со всеми вами? Вы, называющие себя писателями, слабаки. Прячетесь от жизни, плачете, дрочите, спите сутками и снова плачете. Страдальцы, один ущербней другого, что с вами не так? Вы ж молодые, здоровые, у каждого в кармане все книги мира, все знания доступны вам в два взмаха пальцем. В любой момент вы можете прочитать Аристотеля и Толстого, послушать лучших учителей, изучить любую науку, но каждый божий день с самого пробуждения вы только и делаете, что страдаете и сомневаетесь. Зачем? Почему вы тратите на это время? От кого прячетесь?
— Это называется рефлексия.
— Нет. Это называется жалость.
Литература указала взглядом на бутылку. Видимо, это означало, что нужно налить еще по одной.
Убедившись, что гостья отложила нож и чуть успокоилась, я осторожно присел, взял водку и разлил по гранёным. Пододвинул стакан женщине. Литература кивнула и сказала:
— Спасибо. За то, что хотя бы пить не разучились.
— Мастерство не пропьёшь.
Она слегка улыбнулась. На этот раз искренне.
— Пропить можно всё, мне уж поверь, — сказала Русская Литература. — Пьяные сны бесконечны. У стакана с водкой дна нет.
Ее голос вновь стал спокойным, поза расслабленной, и эта мгновенная перемена настроения вызвала во мне тревогу. Я почувствовал, будто сижу в комнате с одичавшим псом, не способным себя контролировать.
— Так мы пьём?
— Пьём, — женщина подняла гранённый. — До дна.
Чокаться вновь не стали, но в этот раз закусили. Я всё время косился на нож и следил за руками гостьи. Наверное, поэтому, из-за чувства опасности, еда показалась мне вкусней, чем обычно. Чёрный бородинский хлеб, холодное масло, свежая слабосоленая икра. Для полноты удовольствия не хватало закурить.
Сигареты лежали на подоконнике, и я решил ещё раз попытать силы с перемещением предметов. Опустил ресницы, правда, на этот раз не до конца, чтоб не терять бдительность. Раскрыл ладонь. Представил нужный образ.
Секунда… Две. Три.
Сигареты упали в руку. Правда, совсем не те.
— Не тужься, — сказала Литература. — Покури мои.
Вместо привычного «Кэмэла» в ладони оказалась пачка «Парламента». Очень старая пачка. Ещё без пугающих картинок и надписей. С ментоловым вкусом и голограммой пальмы на упаковке. Такой «Парламент» продавался в начале нулевых.
«И дым Отечества нам сладок и приятен» — вспомнилась отсылка. Что ж, я догадывался, кто у Русской Литературы ходит в любимчиках. Не зря она его упоминала.
Женщина усмехнулась, будто прочитала мои мысли. Затем спросила:
— Думаешь, я сумасшедшая?
— Думаю, да.
— Правильно думаешь. Чокнутая. И таких же предпочитаю. Так было всегда и так будет. Но даже безумие должно стремиться к любви. Иначе происходит вот это.
Она провела ладонью по полу, собирая пепел из ран. Затем подняла руку. Разжала кулак, и грязные хлопья посыпались вниз. Теперь я видел, что это буквы. Серые печатные буквы. Они падали медленно, собираясь на лету в слова, даже в короткие предложения, но лишь на миг, чтобы тут же развалиться и упасть на пол обратно — всё теми же серыми хлопьями.
— Скажи мне, писатель. Что ты видишь?
— Грязь.
— Грязь, — кивнула женщина. — Эти символы – не искусство. Это бессмысленная лишенная красоты масса. Вы, ленивые графоманы, пичкаете меня ею который год. Потому что у самих ничего не осталось. Всё проебали. Захлебнулись свободой.
— Свободой? Мы в России. Новости почитай.
Литература поднесла два пальца ко рту. Изобразила, будто сейчас сблюет. Затем указала взглядом на банку икры.
— Чего тебе не хватает, Яровой? У тебя всё есть. Вообще всё. Любые знания, любые смыслы. Твоё поколение — самое свободное из когда-либо живущих. У вас есть Интернет, психоделики, постмодерн. Свобода информации, свобода разума, свобода формы. Все смыслы мира — в касание. Безграничный океан сюжетов. Всё, что вам нужно — лишь захотеть. Что-нибудь выбрать, взять кусочек реальности, отсечь лишнее — и раз!
Литература щёлкнула пальцами. Над её рукой вспыхнула тусклая искорка света. Подлетела ко мне. Я прикурил, и искра погасла, оставив после себя едва уловимый запах бенгальской свечи.
— Спасибо.
— Пожалуйста, — сказала Литература. — Этот мир прост. Ты знаешь. Он держится на страхе и на любви. И то и другое создаёт действие и ведёт к необходимости выбора. Но вы ж, лентяи, вечно хотите схитрить. Хотите дешевле, быстрее, больше. Хотите всего и сразу, и поэтому, по сути, не хотите ничего. Вы топчитесь на одном перекрёстке у гранитного указателя, с каждым днём забывая, как вообще выбирать дорогу. Вы потеряли остроту внимания, — гостья кивнула на мой телефон, лежавший рядом с матрасом. — Перепробовали всё. Перетрахались, как только можно. Потеряли вкус к жизни. Стали безвольным шлюхами, которые вечно боятся что-нибудь упустить и поэтому тащат в себя все смыслы сразу. Вы боитесь выкинуть из жизни лишнее, и поэтому обрастаете грязью. Даже лучшие из вас перестали быть воинами. Спрятали ум в ножны и сами скрылись от мира в тени — выбрали гнить за забором собственного снобизма. Вы думаете, что становитесь безупречными от того, что не делаете ошибок. Но правда в том, что вы не делаете ничего. Смотри, писатель. Вот результат вашей жизни. Вот, что прячется за моими шикарными формами. Пепел сгоревших смыслов. Отсутствие содержания. Тлен.
Я молча курил и наблюдал за тем, как женщина водит по грязному полу указательными пальцем. Она начертила на пепле восьмиконечную звёздочку. Подрисовала хвост. Получилось что-то вроде кометы или горящего метеорита, падающего с неба.
— Я ж всегда была не против заглянуть в бездну. С удовольствием ныряла в декаданс вместе с вами. Но вы почему-то решили, что достаточно опуститься в глубины. А подниматься обратно кто будет? Хотите нырять в бездну — пожалуйста. Но за каким чертом в ней жить? Хуже того. Вы, писатели, больше не ныряете. Вы тонете. Вы адаптировались к мраку безмыслия и бессмыслия. Привыкли к бездне и превратились в слепых глубоководных рыб. Про что ваши книги? Русская пустота. Русская тоска. Русская хтонь. О чем вы, блядь, пишете? Сами положили меня в гроб, сами похоронили, сами перестали кормить светом, и теперь удивляетесь, что больше меня не хотите. Ещё бы! Кто захочет трахать мёртвую женщину.
— Ну знаешь. Когда я работал в следствии, был у нас на районе один депутат…
— Даже не начинай.
Я пожал плечами и докурил. Потушил сигарету в рассыпанных на полу серых буквах. Обстановка теперь и правда стала напоминать фильмы Звягинцева. Матрас с несвежим постельным бельем, табурет с пол-литрой, грязь, сигаретные бычки. Даже икра не скрашивала безысходность.
— Ну и чего ты хочешь? — спросил я, разливая по третьей. — Чтобы я взял и написал рассказ? Чтобы выебал тебя, как в восемнадцать?
Гостья прыснула смехом и не упустила возможности уколоть:
— В восемнадцать лет, Яровой, ты и ебался, и сочинял так себе. Но по крайней мере, очень сильно хотел. А теперь ты даже с постели утром не можешь встать без мысли о суициде. Всё, чего ты хочешь, – это лежать безвольно, таять в сонливой слабости и, закрывая глаза, исчезать из мира. Ты боишься любого движения. Боишься ошибок, боишься подойти к зеркалу и вновь убедиться, что ты не так уж красив и талантлив, как вообразил себе в детстве. Ты боишься проиграть и поэтому выбираешь не играть вовсе. Ты боишься любить. Боишься меня, Яровой. А больше всего боишься себя самого. И я хочу, чтоб ты в этом признался. Чтобы сел за бумагу, и написал честно, что тебя пугает.
— Хуйня собачья. Нет во мне страха. Я его не чувствую. Я вообще ничего не чувствую. Только усталость.
— И откуда она взялась? – голос Литературы стал едким, насмешливым. – Я ведь просила говорить искренне. Но даже этого ты не хочешь. Настолько привык убегать от чужого мнения, что сам загнал себя в угол. Сидишь в своей ипотечной башенке из слоновой кости и даже не пытаешься искать смысл в жизни.
— Смысл жизни найти невозможно. Мы давно выяснили.
— Не смысл жизни. А смысл в жизни. Это разное. Ты ведь знаешь, и всё равно передёргиваешь.
Литература взяла гранёный.
— Третий тост за любовь. – сказала она. – Пей, Яровой. Не отлынивай.
— Третий пьют за тех, кто не с нами.
Литература поморщилась.
— Это ты не с ними, затворник нудный. Спрятался от самых близких и сидит тут умничает. Молчаливый стакан – привилегия воинов, а ты на воина сейчас не похож. Так что не примеряй чужой крест. Будь честным и пей за любовь.
Я выпил и поморщился. За любовь пошла тяжело. Пока мы говорили, водка успела нагреться. Вернулась горечь. Я потянулся к бутерброду, чтобы закусить. На секунду потерял бдительность.
И Литература ударила.
Она бросила мне в глаза серые буквы с пола. Ослепила. А затем сделала с моей ладонью то же, что минуту назад со своей. Вогнала в неё нож, пригвоздив руку к табурету.
— Сука! – заорал я и дернулся назад.
От движения стало только хуже. Нож в руке распорол лишний сантиметр. Металл скрипнул о кость. Вспыхнул огнём задетый нерв. Боль прокатилась по всей руке, словно кто-то потянул жилы из мышц.
— Лжец! – закричала Литература. – Жалкий трусливый лжец! Всё ты чувствуешь!
Я открыл глаза и увидел, что табурет залит тёмной венозной кровью. Струйки стекали вниз, капали на опрокинутую бутылку, падали в банку с недоеденной икрой.
Женщина чуть наклонила нож на себя, разрезав ладонь сильнее. Будто вскрывая консервную банку.
— Сука! Блядь ненормальная! Что ты творишь?!
Прикусив губу, я застонал. Потянулся свободной рукой, чтобы отпихнуть психопатку и выдернуть нож, но женщина оказалась быстрее. Скинув с себя плед, она метнулась вперёд всем телом. Придавила мою ладонь к сидению табурета. И припала ртом к ране.
Я едва не кончил.
Это было сильнее и ярче любого прихода. Круче, чем шаг в небо из летящего самолёта. Слаще, чем минет от любимой женщины. Литература провела языком по разрезу, вдоль клинка, и огненный импульс в нервах вдруг стал удовольствием. Боль вывернулась наизнанку. Сохранила силу, но сменила окрас, став наслаждением.
Мой стон даже не изменился. Только теперь он значил совсем другое. Стонала и женщина. Стоя на коленях, выгнув спину, склонившись над табуретом, она слизывала кровь с моей ладони то с одной, то с другой стороны ножа – жадно, быстро, рискуя в любую секунду порезать язык и губы о лезвие. Женщина была похожа на изголодавшую суку-дворняжку, которая дорвалась до миски. Она дергала головой, лизала, стонала. Давила руками на мою ладонь, пытаясь выжать ещё больше крови, а мне казалось, будто в теле заработал реактор. Словно загудели радиоактивные стержни где-то в глубине живота. Сердце забилось с удвоенной скоростью. Задрожали ноги. Позвоночник прошили электрические разряды.
— Да, блядь. Да…
Свободной рукой я взял женщину за волосы. Прижал к прибитой ладони сильнее. А когда удовольствие стало невыносимым, и я понял, что больше всего на свете хочу эту ненормальную, хочу эту конченую суку, хочу положить её на спину прямо здесь на грязном полу и выебать, как перед смертью, держа за шею разрезанной рукой, — именно в этот момент Литература подняла голову, посмотрела в глаза и со всей силы толкнула от себя табурет.
И боль снова превратилась в боль.
— Блядь! Боже! – заорал я, не понимая, что происходит.
Отброшенный табурет дернул за собой руку, и я завалился на бок. Сквозь темноту и вспышки красного света увидел нож. Выдернул его из ладони. Кровь потекла сильнее.
— Боже, — простонал я, зажмурившись и закусив губу. — Пиздец.
Мысли в голове окончательно спутались от шока. Я уже ни черта не соображал. Не помнил, где нахожусь. Сквозь закрытые глаза мне мерещилось грозовое небо над головой, повсюду были какие-то красные флаги, солдаты в кожаных римских доспехах, забивавшие в мою ладонь огромный металлический гвоздь.
— Не примеряй чужой крест, — сказала Литература. – Только любовь, Яровой. Будь честен.
— Пошла ты на хуй!
Я вспомнил, что сплю. Значит, нужно проснуться. Чтобы убрать боль нужно всего лишь проснуться. Это не по-настоящему. Всё — иллюзия. Вымысел.
В ушах загудело и запищало. Боль стала невыносимой настолько, что я даже кричать больше не мог. Только хватал ртом воздух и корчился на полу, поджимая к животу ноги.
Проснуться. Проснуться. Проснуться.
Боль стала ещё сильнее.
Горячее.
Ярче.
Проснуться. Нужно только проснуться.
Боль стала светом. Огнём в ладони.
Господи, сейчас сдохну.
Да проснись же! Проснись, наконец! Проснись!
Вспышка.
Я открыл глаза. Понял, что лежу на матрасе. В темноте.
— Сука… — прошептал, чувствуя, как ноет в правой ладони. Уже не так остро, как в сновидении, но всё ещё ощутимо. Пульсирующая, тянущая боль. Как от неумело зашитого пореза.
Пошарив левой рукой по полу, я нашёл телефон и включил фонарик.
— Сука… — выругался снова, рассмотрев ладонь.
В детстве старшая сестра учила меня хиромантии. Поэтому я помнил, что верхняя линия, начинающаяся под мизинцем и уходящая вбок – это линия сердца. Линии любви. Теперь она стала длиннее где-то на сантиметр.
Или просто так кажется?
Посветил по сторонам. В комнате никого не было. Рядом стоял табурет. На нём не осталось никаких следов крови. Ни водки, ни хлеба, ни икры. Только ноутбук. Я вспомнил, что вечером снова пытался что-то написать. Кажется, даже набросал страницу.
Ткнул по пробелу. Экран загорелся.
«Я связал с тобой жизнь. Мечтал об одной судьбе…»
Успел прочитать два предложения, как в балконную дверь постучали.
Я вскочил с матраса. С перепугу опрокинул табурет с ноутбуком, запнулся о провод. Затем добежал до коридора и ударил ладонью по выключателю — зажёг в комнате свет.
Она стояла на балконе. Высокая. Статная. Абсолютно голая.
Держала в руках нож.
Улыбалась.
— Куда поскакал, родной?! Внутрь пусти.
Твою мать…
Я что, не проснулся?
— Глянь сюда.
Литература выпятила грудь. И медленно ввела нож себе под ребро. Снизу вверх. До самой рукояти.
На этот раз не было серых хлопьев. Из раны по клинку потекли чёрные вязкие, как мазут, струйки. Я успел это увидеть, прежде чем свалился с ног. Секунду спустя уже корчился на полу и ничего не мог разглядеть.
Такой боли мне не доводилось чувствовать ни разу в жизни. Жгущая, распирающая, она отдавала в шею и под лопатку. В грудь будто заливали расплавленный металл, который расползался под рёбрами, выжигая плоть, застывая на костях и в лёгких. Перед глазами была темнота. Я пытался сделать вдох, но не мог. Пытался схватиться за дверной косяк, но не был способен даже пошевелить рукой, потому что не ощущал её. Всё, что я чувствовал – это тяжёлый огонь в области сердца. И ещё низкий звон в ушах. Даже не звон, а гул. Плотный. Похожий на колокольное эхо.
Сквозь него раздавался женский голос:
— Чувствуешь, значит жив. Горишь, значит хочешь. Задыхаешься, значит молчишь.
Сквозь гулкое эхо начал пробиваться звон.
— Всё, что не выражено, будет выжжено. Огонь, запертый в сердце, чадит ядовитым дымом. Тебе трудно дышать и больно, потому что ты поддался страху и спрятался. Забыл, как любить. Забыл, что всё вокруг – сон, требующий смелости и творения.
Звон стал чаще.
— Воля определяет реальность. Ты можешь изменить её в любой момент. Можешь сделать это хоть сейчас.
Бом-бом-бом. Оглушительные пульсирующие удары. Металл о металл.
— Одно усилие. Один правильный образ. И страдание кончится.
Я зажмурился. Сжал веки изо всех сил. Так, чтобы в голове зашумело. Дернулся вперёд и заорал.
— Сука-а-а-а!
Я кричал до тех пор, пока не очнулся. На том же матрасе. В той же комнате. В темноте.
Соседи стучали по батарее. Этот звук я принял за колокола.
Замолкнув, отдышался. Взялся рукой за грудь. Под рёбрами ныло. Ладонь, которую мне проткнули сном раньше, всё ещё болела.
— Что за херня происходит…
Встав с матраса, я кое-как доковылял до коридора. Включил свет. Обернулся.
Литература стояла на балконе. Смотрела на меня через стекло.
Нет... Пожалуйста…
Хватит.
— Урок усвоен неправильно, — сказала Литература, поднимая клинок. – От боли сбежать нельзя. Сны бесконечны. Дна нет. Чувствуй дальше.
Она улыбнулась. И воткнула нож себе в глаз.
Я проснулся от того, что услышал, как хлопнула деревянная рама. Был шорох, скрип и грохот опрокинутой пепельницы. А затем громкий возглас:
— Dieu! mon Dieu! Ебать вашу маму трижды, чуть ноги не переломала.
Голос был женский. Только чуть хрипловатый, словно прокуренный, как у матёрых следачек в ментовке.
— Excusez-moi, интеллигенция! — в стекло балконной двери постучали. — Кто-нибудь есть в вашей богадельне?
Я вскочил с матраса, служившего мне постелью. С перепугу опрокинул табурет с ноутбуком, запнулся о провод. Затем добежал до коридора и ударил ладонью по выключателю — зажёг в комнате свет.
— Куда поскакал, родной?! Внутрь пусти.
На балконе стояла женщина с русыми распущенными волосами. Высокая. Статная. Абсолютно голая. Последнее почему-то напугало меня сильнее всего.
— Вы кто? – хотел спросить я, но с пересохших губ сорвался лишь хрип. Прочистив горло, повторил внятно: — Кто вы такая?! Как вы сюда попали?
Женщина тряхнула головой. Завитые локоны упали за спину – так, что стали полностью видны груди. Хабалисто, по-крестьянски гостья обхватила одну руками и спокойно ответила:
— Глянь сюда, сынок. Вот этой сиськой я Державина вскормила. А с этой Витька Пелевин кокаин нюхал. Ещё по молодости на Тверском. Понял?
Возражать не хотелось, поэтому я кивнул прежде, чем до меня дошло. Помедлив, сделал осторожный шаг к балкону и уточнил:
— Вы Русская Литература?
— Русская, — кивнула гостья. – Впустишь или так и прикажешь мерзнуть на лоджии? Это выходит за рамки приличий.
— Да. Конечно. А что вы там делаете?
— Умираю. Как и всегда.
С некоторой опаской я повернул ручку и открыл дверь. Вместо декабрьского мороза меня почему-то окатило волной теплого воздуха. Женщина медленно вошла внутрь. От неё шёл пар, словно она только вышла из бани. Кожа и волосы пахли древесным дымом. Пока я оглядывал балкон, пытаясь сообразить, как это вообще возможно – вскарабкаться на четвертый этаж, гостья неспешно, качая бёдрами, прошагала до середины комнаты. Затем огляделась и спросила:
— Ремонт что ли? Где твой стол?
— Прошу прощения, — смутился я и закрыл балконную дверь обратно. – У меня временные трудности. Недавно влез в ипотеку, не успел обставиться. Вон, видите, — кивнул на матрас, — даже кровать не успел купить.
Женщина нахмурилась.
— Кровать меня не интересует. Я привыкла отдаваться на столе. Где ты пишешь?
Взглянув на опрокинутый табурет и валявшийся на полу ноутбук, я помолчал немного, а затем ответил:
— Признаться честно, нигде. В последнее время с этим проблемы.
— Бывает, — кивнула гостья. — Ничего, подлечим.
Повисла неловкая пауза. Я вспомнил, что и сам стою в чем мать родила, и почувствовал, как в груди собирается липкий стыд. Решил, что нужно действовать смелее. Подняв взгляд, посмотрел на женщину – изучил её с ног до головы.
Гостья довольно хмыкнула.
— Нравлюсь?
— Нравитесь. Вы необычная.
— Какой меня видишь? Опиши.
— Смелой. Немного высокомерной. Честной.
Женщина повела бровью.
— Я имела в виду внешность. Как я выгляжу?
— У вас румянец на щеках и груди, будто вы немного стесняетесь. Думаю, это потому, что в вас много крови. И морщинки лучистые у глаз. Кажется, что вы всё время смеётесь. И ещё у вас идеальная осанка.
Гостья закатила глаза.
— Mon Dieu меня в сердце! Ты романтик что ли? Стоишь с босым хуем около голой пизды и лепечешь про осанку да про морщины. Больше ничего в глаза не бросается?
Она повернулась боком, выпятив зад, и провела ладонью по ягодице.
— У вас шикарные формы, — признал я.
— Крупные, ты хотел сказать?
— Почему же? Я имел в виду, что они…
— Не менжуйся, — успокоила Русская Литература. — Крупные формы – моя лучшая часть. Только взгляд не отводи. Слышишь? Смотри на меня!
Я вздрогнул. Её голос срезонировал с вибрацией, всё это время звучавшей у меня в голове. С каким-то очень знакомым звуком, похожим на гул трансформаторной будки. Я присмотрелся к женщине внимательнее. Её лицо тоже казалось знакомым. В памяти шевельнулось воспоминание — далёкий-далёкий образ. Будто всё это уже случалось. И не однажды.
— Понял, где мы? – спросила Литература.
— Во сне, — кивнул я. — Поэтому не было холода с балкона. Мое тело всё так же лежит на матрасе, а вы мне снитесь.
— Наконец-то. Раньше соображал быстрее. Предложишь мне плед?
— Сию минуту.
Я решил, что раз уж попал в осознанное сновидение, то можно вспомнить былое и покрасоваться перед гостьей. Закрыл глаза. Вытянул руку. Представил, как открывается дверца шкафа, оттуда выпрыгивает одеяло и, пролетев по воздуху, падает мне в руку.
Секунда. Две. Три...
Ничего не произошло.
— Извиняюсь. Один момент.
Выебнуться не получилось. К шкафу пришлось идти самому. Разучился. Даже элементарным вещам разучился.
— Прошу, возьмите.
Вернувшись в гостиную, я отдал женщине клетчатый плед, а сам завернулся в простынь. Теперь мы с гостьей выглядели, как любовники, решившие перекурить между подходами. Подумав об этом, я взял с подоконника пачку сигарет. Попытался как в юности щелкнуть пальцами и выбить из воздуха огонек, но опять ничего не вышло. Искры не вспыхнули.
Стало неловко от собственной беспомощности. Виду я, конечно, не подал, прикурил зажигалкой, но ладонь предательски задрожала.
— Могу узнать, что привело вас в мой дом?
Литература не ответила. Только наградила многозначительным взглядом. Я почувствовал холодок под рёбрами и, чтобы не молчать, задал ещё вопрос:
— Вы сказали, что умираете. Расскажете от чего?
— Хвораю от недостатка внимания и любви, — улыбнулась гостья краешками губ. — Думаешь, ты один такой, у которого на меня не встаёт?
Прямота женщины разоружала. Усмехнувшись, я быстро добил сигарету, положил окурок на подоконник, а затем произнёс:
— Простите. Последний год дело и правда идёт туговато.
— Ничего страшного. Я тебе помогу. Масло есть?
— Не уверен… — смутился я. – Может, лучше использовать лубрикант?
Женщина запрокинула голову и громко расхохоталась.
— Какая ужасная пошлость! – сказала она без злобы. – Масло нужно, чтобы на хлеб мазать. Вот, держи.
Литература вытащила из-под пледа ржаную буханку. Следом появились пол-литра пшеничной водки.
— Возьми, кавалер. За былые заслуги. А это даю авансом.
Пока я поднимал опрокинутый табурет, чтобы поставить на него бутылку, Литература достала из воздуха банку красной икры. Судя по виду, хорошей и свежей. В стеклянной таре блестели крупные маслянистые икринки, похожие на драгоценные камешки.
— Рюмки не бери, — сказала женщина. – Гранёные ставь. Разговор будет трудный, нужна откровенность. Чего суетишься?
— Неожиданно всё. Давно не видел таких ярких снов. Вы не обращайте внимания.
Женщина усмехнулась. А затем без всякой игры сказала:
— Яровой, хватит «выкаться». Пора «тыкаться». Сколько мы с тобой вместе? Лет десять-пятнадцать? Сколько всего было, не вспомнишь… Я от тебя два романа родила, так что прекращай расшаркиваться, не чужие люди. Давай поговорим, как взрослые.
Она подошла ближе, прикоснулась ко мне, взяв за руку. Поцеловала в ладонь, а затем подула на неё, словно там была царапина, и я почувствовал, как с плеч слетела вся тяжесть мира. Стало вдруг спокойно и сладко от мысли, что мы снова вдвоём. Здесь, в пусть ещё и не обжитой, но уже уютной квартирке. В любимом городе. Сглотнув подступивший к горлу ком, я кивнул. Постарался отбросить сентиментальность. Принёс с кухни стаканы, масло и нож.
Мы уселись с гостьей на полу, по-восточному, используя табурет в качестве столика. Налили по сотне.
— Хочу знать всё, — сказала Литература. – Как случилось, что мой яркий молодой любовник решил меня бросить? Где фантазия, Яровой? Где огонь? Только сначала выпьем.
— Ваше… кхм… твоё здоровье.
Мы задержали дыхание и, не чокаясь, опустошили стаканы одним махом. Водка была ледяной и мягкой. Закусывать не стали.
— Ты начинай, а я пока накрою, – сказала Литература. Она ловко нарезала хлеб, и принялась намазывать масло и икру на ломтики. – Только имей в виду, мне нужна правда, вся правда и ничего, кроме правды. Больше всего на свете ненавижу притворство.
— Странно от тебя это слышать, – удивился я. – Мне казалось, вымысел – твоя суть.
— Это так. Но любой вымысел может быть правдой, если рассказан сердцем. Понимаешь?
— Да.
— Тогда начинай.
Я кивнул и тут же почувствовал, как быстро подействовало спиртное. Движения стали мягкими, спокойными, а тепло в животе плавно растеклось по мышцам. Слава богу, хоть водка в сновидениях осталась прежней.
— Даже не знаю, с чего начать. Наверное, с прошлого декабря. Тогда стало ясно, что с моими эмоциями что-то не так. Они принялись путаться, беспорядочно сменять друг друга, и я перестал понимать, что чувствую. Это было похоже… — я осёкся, когда заметил озадаченный взгляд гостьи. – Что-то не так?
Литература смотрела на меня со снисходительным любопытством. Выдержав паузу, она спросила:
— Ты что делаешь?
— Рассказываю. А что?
— Воробушек, — усмехнулась женщина. – Забыл, с кем сидишь?
Пару секунд я старался понять, чего она от меня хочет, но в итоге сдался.
— Скажи прямо.
— Скажу, — голос Литературы стал холоднее. – Хватит чесать языком. Поработай руками. Возьми тетрадь или ноутбук. На крайний случай, сядь за пишущую машинку, если душе милее винтаж. И расскажи всё как положено – письменно. Отдай мне часть собственных сил. Пожертвуй кусочек жизни. А устные речи оставь девкам в баре. Со мной так нельзя, Яровой. Со мной нужно честно. С усердием.
Вот теперь я понял. Она пришла в мой сон вовсе не для того, чтоб отдаться за милый интеллигентный разговор. Она хотела, чтобы её взяли штурмом. Завоевали, как самую недоступную женщину в мире. Богиня слов требовала подношений — времени, сил и внимания.
Кажется, ночь действительно предстояла трудная.
Сочинять я не хотел. Одна лишь мысль о том, что мне нужно взять и перенести речь на бумагу вызывала тошноту. Тревогу. Мало того, что последний год у меня не получалось работать наяву, так теперь нужно делать это ещё и во сне.
Любой, кто пробовал читать в сновидении, знает: это практически невозможно. Слова разбегаются, как тараканы от света. Текст постоянно меняется, смысл прочитанного ускользает. А уж написать что-то в таком состоянии – дело вообще фантастическое. Это, как пытаться рисовать красками на воде. Вроде, что-то проступает – знаки, символы, образы, но всё плывёт и трансформируется настолько быстро, что ты чувствуешь себя беспомощным идиотом, пытающимся остановить само время, и злишься, потому что не можешь ничего контролировать. И дело даже не в том, что ты забываешь значения слов. Наоборот, смысл каждого слова становится чересчур широким, каждая буква вбирает в себя всё и сразу, и поэтому теряет суть.
Наверное, так воспринимают текст люди, болеющие Альцгеймером. Или дети дошкольного возраста. Помню, однажды я в полной мере испытал это ощущение наяву, когда попробовал написать рассказ, предварительно съев полмиллиграмма кислоты. В ту ночь я понял, почему Хемингуэй выстрелил себе в рот из ружья.
— Послушай, это плохая затея, — сказал я виновато. – У меня вряд ли получится написать что-то хорошее сразу. В итоге я стану злым, испорчу всем настроение. Может как-нибудь в другой раз? Я пока набросаю пару идей, составлю сюжетный план. Сделаем нормально, а не тяп-ляп.
Литература чуть приподняла нож. Указала кончиком мне между ног.
— А может отрезать?
— Что, прости?
— Давай хирургически решим вопрос. Полосну один раз, и больше никаких сомнений. Нет возможности – нет проблемы. Надоело слушать отмазки.
В первый миг я подумал, что она шутит, и посмеялся из вежливости. Но лицо гостьи осталось серьёзным. До меня дошло, что она злится по-настоящему.
— Что не так?
— Что не так? – переспросила женщина. – Я покажу тебе, Яровой, что не так. Смотри.
Она положила руку на табурет. И с размаху вонзила нож — чуть ниже костяшек. Пригвоздила свою ладонь к дереву.
— Твою ж мать! – крикнул я, вскакивая на ноги. – Зачем?!
— Видишь? Нет во мне крови. Нет жизни. Смотри.
Она выдернула нож, подняла руку, и из раны посыпался серый песок. Даже не песок, а что-то более зыбкое, невесомое, похожее на сигаретный пепел.
— Прах, — сказала Литература. – Прах и тлен. Вот, что от меня осталось. Даже боли нет. Смотри.
Она порезала себя ещё раз. На этот раз полоснула лезвием по венам – рассекла предплечье до самого локтя. Вместо крови из её тела снова вышла лишь серая масса. Липкие грязные хлопья.
— Хватит, — сказал я. – Перестань.
Литература улыбнулась, глядя мне в глаза, и это была вовсе не добрая улыбка. Скорее, искаженный страхом оскал шизофреника. Насладившись моим испугом, женщина подула на руку, и раны мгновенно затянулись.
— Думаешь, я шутила, когда говорила, что умираю?
— Что это за дрянь? Что с тобой?
— Что со мной? А может, лучше спросить, что стало со всеми вами? Вы, называющие себя писателями, слабаки. Прячетесь от жизни, плачете, дрочите, спите сутками и снова плачете. Страдальцы, один ущербней другого, что с вами не так? Вы ж молодые, здоровые, у каждого в кармане все книги мира, все знания доступны вам в два взмаха пальцем. В любой момент вы можете прочитать Аристотеля и Толстого, послушать лучших учителей, изучить любую науку, но каждый божий день с самого пробуждения вы только и делаете, что страдаете и сомневаетесь. Зачем? Почему вы тратите на это время? От кого прячетесь?
— Это называется рефлексия.
— Нет. Это называется жалость.
Литература указала взглядом на бутылку. Видимо, это означало, что нужно налить еще по одной.
Убедившись, что гостья отложила нож и чуть успокоилась, я осторожно присел, взял водку и разлил по гранёным. Пододвинул стакан женщине. Литература кивнула и сказала:
— Спасибо. За то, что хотя бы пить не разучились.
— Мастерство не пропьёшь.
Она слегка улыбнулась. На этот раз искренне.
— Пропить можно всё, мне уж поверь, — сказала Русская Литература. — Пьяные сны бесконечны. У стакана с водкой дна нет.
Ее голос вновь стал спокойным, поза расслабленной, и эта мгновенная перемена настроения вызвала во мне тревогу. Я почувствовал, будто сижу в комнате с одичавшим псом, не способным себя контролировать.
— Так мы пьём?
— Пьём, — женщина подняла гранённый. — До дна.
Чокаться вновь не стали, но в этот раз закусили. Я всё время косился на нож и следил за руками гостьи. Наверное, поэтому, из-за чувства опасности, еда показалась мне вкусней, чем обычно. Чёрный бородинский хлеб, холодное масло, свежая слабосоленая икра. Для полноты удовольствия не хватало закурить.
Сигареты лежали на подоконнике, и я решил ещё раз попытать силы с перемещением предметов. Опустил ресницы, правда, на этот раз не до конца, чтоб не терять бдительность. Раскрыл ладонь. Представил нужный образ.
Секунда… Две. Три.
Сигареты упали в руку. Правда, совсем не те.
— Не тужься, — сказала Литература. — Покури мои.
Вместо привычного «Кэмэла» в ладони оказалась пачка «Парламента». Очень старая пачка. Ещё без пугающих картинок и надписей. С ментоловым вкусом и голограммой пальмы на упаковке. Такой «Парламент» продавался в начале нулевых.
«И дым Отечества нам сладок и приятен» — вспомнилась отсылка. Что ж, я догадывался, кто у Русской Литературы ходит в любимчиках. Не зря она его упоминала.
Женщина усмехнулась, будто прочитала мои мысли. Затем спросила:
— Думаешь, я сумасшедшая?
— Думаю, да.
— Правильно думаешь. Чокнутая. И таких же предпочитаю. Так было всегда и так будет. Но даже безумие должно стремиться к любви. Иначе происходит вот это.
Она провела ладонью по полу, собирая пепел из ран. Затем подняла руку. Разжала кулак, и грязные хлопья посыпались вниз. Теперь я видел, что это буквы. Серые печатные буквы. Они падали медленно, собираясь на лету в слова, даже в короткие предложения, но лишь на миг, чтобы тут же развалиться и упасть на пол обратно — всё теми же серыми хлопьями.
— Скажи мне, писатель. Что ты видишь?
— Грязь.
— Грязь, — кивнула женщина. — Эти символы – не искусство. Это бессмысленная лишенная красоты масса. Вы, ленивые графоманы, пичкаете меня ею который год. Потому что у самих ничего не осталось. Всё проебали. Захлебнулись свободой.
— Свободой? Мы в России. Новости почитай.
Литература поднесла два пальца ко рту. Изобразила, будто сейчас сблюет. Затем указала взглядом на банку икры.
— Чего тебе не хватает, Яровой? У тебя всё есть. Вообще всё. Любые знания, любые смыслы. Твоё поколение — самое свободное из когда-либо живущих. У вас есть Интернет, психоделики, постмодерн. Свобода информации, свобода разума, свобода формы. Все смыслы мира — в касание. Безграничный океан сюжетов. Всё, что вам нужно — лишь захотеть. Что-нибудь выбрать, взять кусочек реальности, отсечь лишнее — и раз!
Литература щёлкнула пальцами. Над её рукой вспыхнула тусклая искорка света. Подлетела ко мне. Я прикурил, и искра погасла, оставив после себя едва уловимый запах бенгальской свечи.
— Спасибо.
— Пожалуйста, — сказала Литература. — Этот мир прост. Ты знаешь. Он держится на страхе и на любви. И то и другое создаёт действие и ведёт к необходимости выбора. Но вы ж, лентяи, вечно хотите схитрить. Хотите дешевле, быстрее, больше. Хотите всего и сразу, и поэтому, по сути, не хотите ничего. Вы топчитесь на одном перекрёстке у гранитного указателя, с каждым днём забывая, как вообще выбирать дорогу. Вы потеряли остроту внимания, — гостья кивнула на мой телефон, лежавший рядом с матрасом. — Перепробовали всё. Перетрахались, как только можно. Потеряли вкус к жизни. Стали безвольным шлюхами, которые вечно боятся что-нибудь упустить и поэтому тащат в себя все смыслы сразу. Вы боитесь выкинуть из жизни лишнее, и поэтому обрастаете грязью. Даже лучшие из вас перестали быть воинами. Спрятали ум в ножны и сами скрылись от мира в тени — выбрали гнить за забором собственного снобизма. Вы думаете, что становитесь безупречными от того, что не делаете ошибок. Но правда в том, что вы не делаете ничего. Смотри, писатель. Вот результат вашей жизни. Вот, что прячется за моими шикарными формами. Пепел сгоревших смыслов. Отсутствие содержания. Тлен.
Я молча курил и наблюдал за тем, как женщина водит по грязному полу указательными пальцем. Она начертила на пепле восьмиконечную звёздочку. Подрисовала хвост. Получилось что-то вроде кометы или горящего метеорита, падающего с неба.
— Я ж всегда была не против заглянуть в бездну. С удовольствием ныряла в декаданс вместе с вами. Но вы почему-то решили, что достаточно опуститься в глубины. А подниматься обратно кто будет? Хотите нырять в бездну — пожалуйста. Но за каким чертом в ней жить? Хуже того. Вы, писатели, больше не ныряете. Вы тонете. Вы адаптировались к мраку безмыслия и бессмыслия. Привыкли к бездне и превратились в слепых глубоководных рыб. Про что ваши книги? Русская пустота. Русская тоска. Русская хтонь. О чем вы, блядь, пишете? Сами положили меня в гроб, сами похоронили, сами перестали кормить светом, и теперь удивляетесь, что больше меня не хотите. Ещё бы! Кто захочет трахать мёртвую женщину.
— Ну знаешь. Когда я работал в следствии, был у нас на районе один депутат…
— Даже не начинай.
Я пожал плечами и докурил. Потушил сигарету в рассыпанных на полу серых буквах. Обстановка теперь и правда стала напоминать фильмы Звягинцева. Матрас с несвежим постельным бельем, табурет с пол-литрой, грязь, сигаретные бычки. Даже икра не скрашивала безысходность.
— Ну и чего ты хочешь? — спросил я, разливая по третьей. — Чтобы я взял и написал рассказ? Чтобы выебал тебя, как в восемнадцать?
Гостья прыснула смехом и не упустила возможности уколоть:
— В восемнадцать лет, Яровой, ты и ебался, и сочинял так себе. Но по крайней мере, очень сильно хотел. А теперь ты даже с постели утром не можешь встать без мысли о суициде. Всё, чего ты хочешь, – это лежать безвольно, таять в сонливой слабости и, закрывая глаза, исчезать из мира. Ты боишься любого движения. Боишься ошибок, боишься подойти к зеркалу и вновь убедиться, что ты не так уж красив и талантлив, как вообразил себе в детстве. Ты боишься проиграть и поэтому выбираешь не играть вовсе. Ты боишься любить. Боишься меня, Яровой. А больше всего боишься себя самого. И я хочу, чтоб ты в этом признался. Чтобы сел за бумагу, и написал честно, что тебя пугает.
— Хуйня собачья. Нет во мне страха. Я его не чувствую. Я вообще ничего не чувствую. Только усталость.
— И откуда она взялась? – голос Литературы стал едким, насмешливым. – Я ведь просила говорить искренне. Но даже этого ты не хочешь. Настолько привык убегать от чужого мнения, что сам загнал себя в угол. Сидишь в своей ипотечной башенке из слоновой кости и даже не пытаешься искать смысл в жизни.
— Смысл жизни найти невозможно. Мы давно выяснили.
— Не смысл жизни. А смысл в жизни. Это разное. Ты ведь знаешь, и всё равно передёргиваешь.
Литература взяла гранёный.
— Третий тост за любовь. – сказала она. – Пей, Яровой. Не отлынивай.
— Третий пьют за тех, кто не с нами.
Литература поморщилась.
— Это ты не с ними, затворник нудный. Спрятался от самых близких и сидит тут умничает. Молчаливый стакан – привилегия воинов, а ты на воина сейчас не похож. Так что не примеряй чужой крест. Будь честным и пей за любовь.
Я выпил и поморщился. За любовь пошла тяжело. Пока мы говорили, водка успела нагреться. Вернулась горечь. Я потянулся к бутерброду, чтобы закусить. На секунду потерял бдительность.
И Литература ударила.
Она бросила мне в глаза серые буквы с пола. Ослепила. А затем сделала с моей ладонью то же, что минуту назад со своей. Вогнала в неё нож, пригвоздив руку к табурету.
— Сука! – заорал я и дернулся назад.
От движения стало только хуже. Нож в руке распорол лишний сантиметр. Металл скрипнул о кость. Вспыхнул огнём задетый нерв. Боль прокатилась по всей руке, словно кто-то потянул жилы из мышц.
— Лжец! – закричала Литература. – Жалкий трусливый лжец! Всё ты чувствуешь!
Я открыл глаза и увидел, что табурет залит тёмной венозной кровью. Струйки стекали вниз, капали на опрокинутую бутылку, падали в банку с недоеденной икрой.
Женщина чуть наклонила нож на себя, разрезав ладонь сильнее. Будто вскрывая консервную банку.
— Сука! Блядь ненормальная! Что ты творишь?!
Прикусив губу, я застонал. Потянулся свободной рукой, чтобы отпихнуть психопатку и выдернуть нож, но женщина оказалась быстрее. Скинув с себя плед, она метнулась вперёд всем телом. Придавила мою ладонь к сидению табурета. И припала ртом к ране.
Я едва не кончил.
Это было сильнее и ярче любого прихода. Круче, чем шаг в небо из летящего самолёта. Слаще, чем минет от любимой женщины. Литература провела языком по разрезу, вдоль клинка, и огненный импульс в нервах вдруг стал удовольствием. Боль вывернулась наизнанку. Сохранила силу, но сменила окрас, став наслаждением.
Мой стон даже не изменился. Только теперь он значил совсем другое. Стонала и женщина. Стоя на коленях, выгнув спину, склонившись над табуретом, она слизывала кровь с моей ладони то с одной, то с другой стороны ножа – жадно, быстро, рискуя в любую секунду порезать язык и губы о лезвие. Женщина была похожа на изголодавшую суку-дворняжку, которая дорвалась до миски. Она дергала головой, лизала, стонала. Давила руками на мою ладонь, пытаясь выжать ещё больше крови, а мне казалось, будто в теле заработал реактор. Словно загудели радиоактивные стержни где-то в глубине живота. Сердце забилось с удвоенной скоростью. Задрожали ноги. Позвоночник прошили электрические разряды.
— Да, блядь. Да…
Свободной рукой я взял женщину за волосы. Прижал к прибитой ладони сильнее. А когда удовольствие стало невыносимым, и я понял, что больше всего на свете хочу эту ненормальную, хочу эту конченую суку, хочу положить её на спину прямо здесь на грязном полу и выебать, как перед смертью, держа за шею разрезанной рукой, — именно в этот момент Литература подняла голову, посмотрела в глаза и со всей силы толкнула от себя табурет.
И боль снова превратилась в боль.
— Блядь! Боже! – заорал я, не понимая, что происходит.
Отброшенный табурет дернул за собой руку, и я завалился на бок. Сквозь темноту и вспышки красного света увидел нож. Выдернул его из ладони. Кровь потекла сильнее.
— Боже, — простонал я, зажмурившись и закусив губу. — Пиздец.
Мысли в голове окончательно спутались от шока. Я уже ни черта не соображал. Не помнил, где нахожусь. Сквозь закрытые глаза мне мерещилось грозовое небо над головой, повсюду были какие-то красные флаги, солдаты в кожаных римских доспехах, забивавшие в мою ладонь огромный металлический гвоздь.
— Не примеряй чужой крест, — сказала Литература. – Только любовь, Яровой. Будь честен.
— Пошла ты на хуй!
Я вспомнил, что сплю. Значит, нужно проснуться. Чтобы убрать боль нужно всего лишь проснуться. Это не по-настоящему. Всё — иллюзия. Вымысел.
В ушах загудело и запищало. Боль стала невыносимой настолько, что я даже кричать больше не мог. Только хватал ртом воздух и корчился на полу, поджимая к животу ноги.
Проснуться. Проснуться. Проснуться.
Боль стала ещё сильнее.
Горячее.
Ярче.
Проснуться. Нужно только проснуться.
Боль стала светом. Огнём в ладони.
Господи, сейчас сдохну.
Да проснись же! Проснись, наконец! Проснись!
Вспышка.
Я открыл глаза. Понял, что лежу на матрасе. В темноте.
— Сука… — прошептал, чувствуя, как ноет в правой ладони. Уже не так остро, как в сновидении, но всё ещё ощутимо. Пульсирующая, тянущая боль. Как от неумело зашитого пореза.
Пошарив левой рукой по полу, я нашёл телефон и включил фонарик.
— Сука… — выругался снова, рассмотрев ладонь.
В детстве старшая сестра учила меня хиромантии. Поэтому я помнил, что верхняя линия, начинающаяся под мизинцем и уходящая вбок – это линия сердца. Линии любви. Теперь она стала длиннее где-то на сантиметр.
Или просто так кажется?
Посветил по сторонам. В комнате никого не было. Рядом стоял табурет. На нём не осталось никаких следов крови. Ни водки, ни хлеба, ни икры. Только ноутбук. Я вспомнил, что вечером снова пытался что-то написать. Кажется, даже набросал страницу.
Ткнул по пробелу. Экран загорелся.
«Я связал с тобой жизнь. Мечтал об одной судьбе…»
Успел прочитать два предложения, как в балконную дверь постучали.
Я вскочил с матраса. С перепугу опрокинул табурет с ноутбуком, запнулся о провод. Затем добежал до коридора и ударил ладонью по выключателю — зажёг в комнате свет.
Она стояла на балконе. Высокая. Статная. Абсолютно голая.
Держала в руках нож.
Улыбалась.
— Куда поскакал, родной?! Внутрь пусти.
Твою мать…
Я что, не проснулся?
— Глянь сюда.
Литература выпятила грудь. И медленно ввела нож себе под ребро. Снизу вверх. До самой рукояти.
На этот раз не было серых хлопьев. Из раны по клинку потекли чёрные вязкие, как мазут, струйки. Я успел это увидеть, прежде чем свалился с ног. Секунду спустя уже корчился на полу и ничего не мог разглядеть.
Такой боли мне не доводилось чувствовать ни разу в жизни. Жгущая, распирающая, она отдавала в шею и под лопатку. В грудь будто заливали расплавленный металл, который расползался под рёбрами, выжигая плоть, застывая на костях и в лёгких. Перед глазами была темнота. Я пытался сделать вдох, но не мог. Пытался схватиться за дверной косяк, но не был способен даже пошевелить рукой, потому что не ощущал её. Всё, что я чувствовал – это тяжёлый огонь в области сердца. И ещё низкий звон в ушах. Даже не звон, а гул. Плотный. Похожий на колокольное эхо.
Сквозь него раздавался женский голос:
— Чувствуешь, значит жив. Горишь, значит хочешь. Задыхаешься, значит молчишь.
Сквозь гулкое эхо начал пробиваться звон.
— Всё, что не выражено, будет выжжено. Огонь, запертый в сердце, чадит ядовитым дымом. Тебе трудно дышать и больно, потому что ты поддался страху и спрятался. Забыл, как любить. Забыл, что всё вокруг – сон, требующий смелости и творения.
Звон стал чаще.
— Воля определяет реальность. Ты можешь изменить её в любой момент. Можешь сделать это хоть сейчас.
Бом-бом-бом. Оглушительные пульсирующие удары. Металл о металл.
— Одно усилие. Один правильный образ. И страдание кончится.
Я зажмурился. Сжал веки изо всех сил. Так, чтобы в голове зашумело. Дернулся вперёд и заорал.
— Сука-а-а-а!
Я кричал до тех пор, пока не очнулся. На том же матрасе. В той же комнате. В темноте.
Соседи стучали по батарее. Этот звук я принял за колокола.
Замолкнув, отдышался. Взялся рукой за грудь. Под рёбрами ныло. Ладонь, которую мне проткнули сном раньше, всё ещё болела.
— Что за херня происходит…
Встав с матраса, я кое-как доковылял до коридора. Включил свет. Обернулся.
Литература стояла на балконе. Смотрела на меня через стекло.
Нет... Пожалуйста…
Хватит.
— Урок усвоен неправильно, — сказала Литература, поднимая клинок. – От боли сбежать нельзя. Сны бесконечны. Дна нет. Чувствуй дальше.
Она улыбнулась. И воткнула нож себе в глаз.
Раньше я думал, это будет громкий звук, похожий на хлопок, с которым лопается стакан. Или на щелчок треснувшей берцовой кости.
Я был уверен: когда всё сломается, обязательно услышу нечто подобное. Буду сидеть над текстом, давить из себя слова, и в самый неожиданный момент в черепе что-то оглушительно лопнет. Возможно, меня даже стошнит на бумагу. Возможно, ударит инсульт. В любом случае, громкий хлопок в голове будет означать неизбежное: творческий хребет сломался. Наступила писательская инвалидность.
Всё оказалось проще.
Звук, с которым ломается воля, — это абсолютная тишина.
Я был уверен: когда всё сломается, обязательно услышу нечто подобное. Буду сидеть над текстом, давить из себя слова, и в самый неожиданный момент в черепе что-то оглушительно лопнет. Возможно, меня даже стошнит на бумагу. Возможно, ударит инсульт. В любом случае, громкий хлопок в голове будет означать неизбежное: творческий хребет сломался. Наступила писательская инвалидность.
Всё оказалось проще.
Звук, с которым ломается воля, — это абсолютная тишина.
В тишине иногда раздавался голос:
— Нужно сесть вечером. Написать хотя бы пару страниц.
Голос внушал уверенность. В то, что я помню, зачем живу. Каждый день он, как матёрый политик, выходил на трибуну сознания и скармливал мне надежду о прекрасном далёко.
— Всё будет, парень. Держись. Мы с тобой знаем, куда идём. Ещё немножечко, ещё чуть-чуть, и всё обязательно получится. У нас есть цель. А главное – у нас есть план.
И план действительно был. Блестящий и сводящий с ума. План был настолько хорош, что на нём, как правило, всё и заканчивалось. Стоило за него только взяться, и мгновенно наступал «Happy-End». Плотный «хап». И тут же «энд».
— Хороший план, — одобрял голос расслаблено, чуть заторможено. – Главное – всё придумали, а сделаем завтра. Тут осталось-то хуй да маленько. Надо отметить. Доставай ром. Утром сядем и всё напишем. Во славу искусства!
Утром, как правило, наступало похмелье.
— Нужно сесть вечером. Написать хотя бы пару страниц.
Голос внушал уверенность. В то, что я помню, зачем живу. Каждый день он, как матёрый политик, выходил на трибуну сознания и скармливал мне надежду о прекрасном далёко.
— Всё будет, парень. Держись. Мы с тобой знаем, куда идём. Ещё немножечко, ещё чуть-чуть, и всё обязательно получится. У нас есть цель. А главное – у нас есть план.
И план действительно был. Блестящий и сводящий с ума. План был настолько хорош, что на нём, как правило, всё и заканчивалось. Стоило за него только взяться, и мгновенно наступал «Happy-End». Плотный «хап». И тут же «энд».
— Хороший план, — одобрял голос расслаблено, чуть заторможено. – Главное – всё придумали, а сделаем завтра. Тут осталось-то хуй да маленько. Надо отметить. Доставай ром. Утром сядем и всё напишем. Во славу искусства!
Утром, как правило, наступало похмелье.
От головной боли голос становился тихим, и поэтому за похмельем приходило осознание. Оно звучало так.
«Надо завязывать пить и торчать».
Мысль была не новой, но каждый раз свежей. Она приходила утром, как первый луч солнца, и дарила надежду. Казалось, ну теперь-то всё ясно. Теперь я вижу, как обстоит дело. Первый шаг, чтобы стать настоящим писателем, — это перестать себе врать. Пора уже признаться. Я использую Литературу лишь для оправдания бесконечного пьянства.
Я ведь не горел ради искусства. Я занимался искусством, чтобы гореть.
По утрам, в свинцовом тихом похмелье, это было кристально ясно, но вот наступал вечер и память снова стиралась. Чёртов голос в голове опять путал причину и следствие. Переворачивал правду так складно, что я невольно начинал ему верить.
Голос в голове постоянно твердил: «Хочешь быть замеченным? Тогда жги себя, чтоб светить». Мол, так работают звёзды. Суть их — затяжной термоядерный взрыв в пустоте. Слияние частей себя в целое, уплотнение смыслов, концентрация до состояния точки. Мечта любой уважающей себя звезды — стать сингулярностью. Сжаться, спрятаться от всех и прогнуть собой изменчивый мир настолько сильно, чтобы выйти за рамки пространства и времени. Стать чудом, которому нет объяснений. Победить науку. Наебать время.
Голос убеждал: бессмертие возможно лишь после смерти. И поэтому истинная задача любого писателя — сжечь себя до последнего атома.
И это было достойным оправданием, чтобы торчать на куражах вдохновения. Да, пусть моя жизнь горит. Пусть дотла. Всё исключительно ради искусства.
Водка, бабы, вещества? Конечно, всё для историй. Три года страдать о потерянной любви? Мало. Добавьте боли. А как иначе зачистить нервы и превратить их в оголенные провода? Надрыв, прыжки в неизвестность, опасность, психоделический альпинизм, катарсис, отхода, бессонница, ночные кошмары, секс, наркотики, дереализация, рок-н-ролл — разумеется, всё это для того, чтобы придумать нечто великое. Создать непредсказуемый сюжет да такой тугой и крепкий, чтобы душу навыворот, чтобы третий глаз на Муладхару натягивало. Роман века. Чтобы каждая страница — пламя и ветер. Чтоб как минет вавилонской блудницы на вершине вавилонской башни — глубоко и высоко одновременно.
Но вавилонская башня амбиций не имела вершины. Она росла в голове, как опухоль. От вечного пожара мозг покрывался сажей, и постепенно я всё больше и больше забывал о том, что хотел рассказать. О том, как вообще говорить.
Как любой вавилонский жрец, я перестал ориентироваться в языке. Спиваясь и вникая в тайны писательского ремесла, начисто утратил способность им заниматься. Я смотрел на бумагу, видел слова и буквы, и они вбирали в себя все смыслы сразу, теряя суть. Они становились грязными серыми хлопьями — бесформенными, лишенными красоты.
Наверное, так воспринимают текст люди, болеющие Альцгеймером. Или дети дошкольного возраста. Или писатели, которые сгорели дотла и перестали искать смысл в жизни.
А зачем его искать? Смыслы ведь валялись повсюду. Мозг видел глубину в каждой мелочи. Куда не взгляни — только смыслы, смыслы, чертовы смыслы… Они буквально падали с неба. Их было так много, сваленных в кучу, что я боялся даже к ним прикоснуться. Боялся взяться за что-то одно. Хотел унести всё и сразу, но понятия не имел как.
Чтобы не делать выбор, я прятался в сон – падал на кровать, закрывал глаза и таял в безвременье, чтобы хоть немного успокоить пламя амбиций. Я спал сутками, неделями, месяцами. Убеждал себя, что в затворничестве и сновидениях пытаюсь найти опору — главный смысл, который позволил бы оттолкнуться и взяться за великое дело.
Но опоры всё не было. Только бездонная тишина, в которой исчезало время. С каждым днём идея о том, чтобы сесть за бумагу, казалась мне всё более страшной. Ведь даже во снах вавилонская башня амбиций продолжала расти. Новые смыслы валились на старые лишь для того, чтобы точно так же истлеть, и я видел, как сквозь гниль из них начинают проступать кости. Шершавые. Похожие на слоновьи бивни.
Башня росла и росла. И кости белели.
И вот он я. Стою у подножья, задрав голову и выгнув спину, как солевой наркоман, смотрю туда – ввысь, пытаясь разглядеть последнюю, главную идею, которая лежит где-то на самом верху. Всматриваюсь в темное небо и пытаюсь вспомнить, ради чего всё затевалось.
Зачем нужна эта башня? В чём её смысл?
Чтобы торчать?
«Надо завязывать пить и торчать».
Мысль была не новой, но каждый раз свежей. Она приходила утром, как первый луч солнца, и дарила надежду. Казалось, ну теперь-то всё ясно. Теперь я вижу, как обстоит дело. Первый шаг, чтобы стать настоящим писателем, — это перестать себе врать. Пора уже признаться. Я использую Литературу лишь для оправдания бесконечного пьянства.
Я ведь не горел ради искусства. Я занимался искусством, чтобы гореть.
По утрам, в свинцовом тихом похмелье, это было кристально ясно, но вот наступал вечер и память снова стиралась. Чёртов голос в голове опять путал причину и следствие. Переворачивал правду так складно, что я невольно начинал ему верить.
Голос в голове постоянно твердил: «Хочешь быть замеченным? Тогда жги себя, чтоб светить». Мол, так работают звёзды. Суть их — затяжной термоядерный взрыв в пустоте. Слияние частей себя в целое, уплотнение смыслов, концентрация до состояния точки. Мечта любой уважающей себя звезды — стать сингулярностью. Сжаться, спрятаться от всех и прогнуть собой изменчивый мир настолько сильно, чтобы выйти за рамки пространства и времени. Стать чудом, которому нет объяснений. Победить науку. Наебать время.
Голос убеждал: бессмертие возможно лишь после смерти. И поэтому истинная задача любого писателя — сжечь себя до последнего атома.
И это было достойным оправданием, чтобы торчать на куражах вдохновения. Да, пусть моя жизнь горит. Пусть дотла. Всё исключительно ради искусства.
Водка, бабы, вещества? Конечно, всё для историй. Три года страдать о потерянной любви? Мало. Добавьте боли. А как иначе зачистить нервы и превратить их в оголенные провода? Надрыв, прыжки в неизвестность, опасность, психоделический альпинизм, катарсис, отхода, бессонница, ночные кошмары, секс, наркотики, дереализация, рок-н-ролл — разумеется, всё это для того, чтобы придумать нечто великое. Создать непредсказуемый сюжет да такой тугой и крепкий, чтобы душу навыворот, чтобы третий глаз на Муладхару натягивало. Роман века. Чтобы каждая страница — пламя и ветер. Чтоб как минет вавилонской блудницы на вершине вавилонской башни — глубоко и высоко одновременно.
Но вавилонская башня амбиций не имела вершины. Она росла в голове, как опухоль. От вечного пожара мозг покрывался сажей, и постепенно я всё больше и больше забывал о том, что хотел рассказать. О том, как вообще говорить.
Как любой вавилонский жрец, я перестал ориентироваться в языке. Спиваясь и вникая в тайны писательского ремесла, начисто утратил способность им заниматься. Я смотрел на бумагу, видел слова и буквы, и они вбирали в себя все смыслы сразу, теряя суть. Они становились грязными серыми хлопьями — бесформенными, лишенными красоты.
Наверное, так воспринимают текст люди, болеющие Альцгеймером. Или дети дошкольного возраста. Или писатели, которые сгорели дотла и перестали искать смысл в жизни.
А зачем его искать? Смыслы ведь валялись повсюду. Мозг видел глубину в каждой мелочи. Куда не взгляни — только смыслы, смыслы, чертовы смыслы… Они буквально падали с неба. Их было так много, сваленных в кучу, что я боялся даже к ним прикоснуться. Боялся взяться за что-то одно. Хотел унести всё и сразу, но понятия не имел как.
Чтобы не делать выбор, я прятался в сон – падал на кровать, закрывал глаза и таял в безвременье, чтобы хоть немного успокоить пламя амбиций. Я спал сутками, неделями, месяцами. Убеждал себя, что в затворничестве и сновидениях пытаюсь найти опору — главный смысл, который позволил бы оттолкнуться и взяться за великое дело.
Но опоры всё не было. Только бездонная тишина, в которой исчезало время. С каждым днём идея о том, чтобы сесть за бумагу, казалась мне всё более страшной. Ведь даже во снах вавилонская башня амбиций продолжала расти. Новые смыслы валились на старые лишь для того, чтобы точно так же истлеть, и я видел, как сквозь гниль из них начинают проступать кости. Шершавые. Похожие на слоновьи бивни.
Башня росла и росла. И кости белели.
И вот он я. Стою у подножья, задрав голову и выгнув спину, как солевой наркоман, смотрю туда – ввысь, пытаясь разглядеть последнюю, главную идею, которая лежит где-то на самом верху. Всматриваюсь в темное небо и пытаюсь вспомнить, ради чего всё затевалось.
Зачем нужна эта башня? В чём её смысл?
Чтобы торчать?
Нихуя не видно.
Я проснулся снова. На том же матрасе. В темноте.
На этот раз мрак был густым. Более плотным, чем раньше. Я не сразу понял, что к чему, и, лишь когда нащупал телефон и поднес к лицу, до меня дошло.
Глаза больше не воспринимали свет.
Я ослеп.
Ужас прокатился холодной волной по телу. Я зажмурился. Потёр веки в надежде, что просто туплю и не могу спросонья разлепить ресницы. Но когда я снова открыл глаза, ничего не изменилось. Вокруг был мрак. Абсолютный мрак. Ни единой искорки.
Разум отказывался в это верить. Я решил, что нужно проснуться ещё раз. Наверняка, это всё — какой-то многоуровневый кошмар. Такое бывало раньше, лет десять назад, когда я писал свой первый роман — о любви в осознанных снах. В ту пору я нырял слишком глубоко, и иногда мне приходилось выбираться из сновидений сутками. Секрет спасения был прост. Нужно было просто успокоиться и проявить усилие мысли, чтобы вырваться из одного сна, затем из следующего, и так до тех пор, пока не проснёшься окончательно.
Но теперь, как бы я ни напрягал волю, мрак не хотел расступался. Сон не заканчивался.
Вновь прокатился страх – от пяток до головы. Неужели это всё реально?
Я вдруг понял, что мне хочется услышать, как в балконную дверь стучит Литература. Это значило бы, что я и правда сплю. Не мог ведь я ослепнуть по-настоящему?
Прошло, наверное, около пары минут. Не зная, что делать, я просто лежал во мраке, не двигаясь. Ждал шума на балконе. Или хотя бы голоса. Но ничего не происходило, и тогда я спросил сам:
— Ты здесь?
Никто не ответил.
Сглотнув ком, я осторожно встал с матраса. Впотьмах опрокинул табурет и услышал, как упал ноутбук. Сделал шаг. Запнулся о провод и рухнул на пол.
— Твою мать.
От беспомощности захотелось заплакать. Эмоция была яркой и отчетливой. Показалось, будто я даже увидел её внутри себя.
— Ладно… Спокойствие. Только спокойствие.
Я встал и попытался сориентироваться в пространстве. Чуть приподнял ногу. Поводил ступней из стороны в сторону, как балерина. Мизинец упёрся во что-то мягкое. Ага, это матрас. Значит, вон в той стороне коридор.
Выставив руки перед собой, я медленно пошёл вперёд. Наверное, со стороны был похож на зомби. Этот образ меня немного развеселил.
Вспышка! Вот здесь! Сейчас! Крохотная, неуловимая искорка. Она загорелась где-то на уровне груди и тут же погасла. Значит, не всё потеряно? Я всё ещё могу видеть свет?
Сейчас проверим. Нужно только добраться до выключателя в коридоре и зажечь лампочку. Ещё пару шагов вперёд.
Правая ладонь уперлась во что-то твердое и холодное. Что это? Металл? Не похоже. Камень? Откуда бы ему здесь взяться? Максимум, что я мог нащупать в пустой квартире – это стену, оклеенную обоями, либо дверной косяк. Однако то, что я трогал, не было похоже ни на первое, ни на второе. Это было что-то очень плотное и грубое. С выбоинками и неровными выступами.
Я прикоснулся к препятствию второй рукой. Провёл ладонью из стороны в сторону, чтобы оценить размер.
Большое. Очень большое. Шаг влево. И здесь оно. Ещё влево. И здесь. Господи, что это? Какая-то непонятная стена. Или скала?
Я отшагнул назад. И упёрся лопатками в точно такой же камень.
Нет. Быть не может. Откуда бы позади взяться препятствию? Я, кажется, заблудился. Потерял ориентиры. Давай-ка ещё раз.
За спиной стена.
Вытянул руку вперед. Стена.
Влево… Стена.
Вправо… Господи.
Я понял, что заперт в тесной камере метр на метр. Со всех сторон – твердые, похожие на гранит, преграды.
Куда я, блядь, залез?
Это точно ночной кошмар. В моей квартире нет никаких гранитных камер. Нет ничего даже отдаленно напоминающего подобное место. В панике я начал ощупывать стены вокруг. Пытался найти хоть какой-нибудь выход, но всё без толку. Спустя минуту я понял, что замурован. Наглухо.
Это всё не по-настоящему… Просто сон. Нужно проснуться. Зажмуриться посильнее, закричать и всё закончится.
Я набрал полную грудь воздуха. Открыл рот и… захрипел.
Голос тоже пропал.
Замечательно. Просто замечательно. Что ещё заберешь, чёртова Литература? Я был уверен, что всё это – её происки. Вся чехарда кошмарных снов – результат её визита. Зачем она вообще пришла? Чего от меня хотела?
— Сам ведь её звал, дурилка, — раздался знакомый голос в голове. Мужской. Тот, что обычно провожал меня до похмелья.
И ты здесь?
И я, конечно. Куда б я делся?
Есть идеи, что происходит?
Никаких.
А понимание, где мы?
Не-а.
Получается, выхода нет?
Выход есть всегда. Свобода не имеет границ.
Знаешь что, голос? Иди ты на хер со своей философией. Из-за неё мы здесь и очутились.
Ну как хочешь.
Ладно, постой. Кажется, я понял.
В последней надежде я поднял руки и не ощутил над головой препятствия. Значит, потолка нет. Или он просто чуть выше? Узнать это можно было, только проверив. В принципе, подумал я, стены наощупь неровные. Есть выбоины, маленькие щели, даже какие-то узорные выступы. Барельф что ли? В общем, было за что зацепиться. Получается, нужно лезть?
А какой у тебя выбор?
Например, не лезть.
Ну не лезь, если не хочешь. Сиди.
Ну и посижу.
Ну и сиди.
Ну и посижу!
Ну и сиди!
Ладно, полезли.
Вот и молодец. Только аккуратнее. Ты же не видишь ни хера. Здесь попробуй в распор. Как в детстве между дверных косяков. Помнишь?
Помню, помню, не сбивай.
Вот так, ага. Умница. Теперь хватайся пальцами за эту дырку. Да. Теперь ногу. И снова руку. Если получится и выберемся, надо будет это дело отметить. Выпьем стаканчик рома. Как тебе идея?
Заткнись.
Да ладно тебе, не дыми. Теперь руку, да. Теперь ногу. А у тебя получается!
На этот раз мрак был густым. Более плотным, чем раньше. Я не сразу понял, что к чему, и, лишь когда нащупал телефон и поднес к лицу, до меня дошло.
Глаза больше не воспринимали свет.
Я ослеп.
Ужас прокатился холодной волной по телу. Я зажмурился. Потёр веки в надежде, что просто туплю и не могу спросонья разлепить ресницы. Но когда я снова открыл глаза, ничего не изменилось. Вокруг был мрак. Абсолютный мрак. Ни единой искорки.
Разум отказывался в это верить. Я решил, что нужно проснуться ещё раз. Наверняка, это всё — какой-то многоуровневый кошмар. Такое бывало раньше, лет десять назад, когда я писал свой первый роман — о любви в осознанных снах. В ту пору я нырял слишком глубоко, и иногда мне приходилось выбираться из сновидений сутками. Секрет спасения был прост. Нужно было просто успокоиться и проявить усилие мысли, чтобы вырваться из одного сна, затем из следующего, и так до тех пор, пока не проснёшься окончательно.
Но теперь, как бы я ни напрягал волю, мрак не хотел расступался. Сон не заканчивался.
Вновь прокатился страх – от пяток до головы. Неужели это всё реально?
Я вдруг понял, что мне хочется услышать, как в балконную дверь стучит Литература. Это значило бы, что я и правда сплю. Не мог ведь я ослепнуть по-настоящему?
Прошло, наверное, около пары минут. Не зная, что делать, я просто лежал во мраке, не двигаясь. Ждал шума на балконе. Или хотя бы голоса. Но ничего не происходило, и тогда я спросил сам:
— Ты здесь?
Никто не ответил.
Сглотнув ком, я осторожно встал с матраса. Впотьмах опрокинул табурет и услышал, как упал ноутбук. Сделал шаг. Запнулся о провод и рухнул на пол.
— Твою мать.
От беспомощности захотелось заплакать. Эмоция была яркой и отчетливой. Показалось, будто я даже увидел её внутри себя.
— Ладно… Спокойствие. Только спокойствие.
Я встал и попытался сориентироваться в пространстве. Чуть приподнял ногу. Поводил ступней из стороны в сторону, как балерина. Мизинец упёрся во что-то мягкое. Ага, это матрас. Значит, вон в той стороне коридор.
Выставив руки перед собой, я медленно пошёл вперёд. Наверное, со стороны был похож на зомби. Этот образ меня немного развеселил.
Вспышка! Вот здесь! Сейчас! Крохотная, неуловимая искорка. Она загорелась где-то на уровне груди и тут же погасла. Значит, не всё потеряно? Я всё ещё могу видеть свет?
Сейчас проверим. Нужно только добраться до выключателя в коридоре и зажечь лампочку. Ещё пару шагов вперёд.
Правая ладонь уперлась во что-то твердое и холодное. Что это? Металл? Не похоже. Камень? Откуда бы ему здесь взяться? Максимум, что я мог нащупать в пустой квартире – это стену, оклеенную обоями, либо дверной косяк. Однако то, что я трогал, не было похоже ни на первое, ни на второе. Это было что-то очень плотное и грубое. С выбоинками и неровными выступами.
Я прикоснулся к препятствию второй рукой. Провёл ладонью из стороны в сторону, чтобы оценить размер.
Большое. Очень большое. Шаг влево. И здесь оно. Ещё влево. И здесь. Господи, что это? Какая-то непонятная стена. Или скала?
Я отшагнул назад. И упёрся лопатками в точно такой же камень.
Нет. Быть не может. Откуда бы позади взяться препятствию? Я, кажется, заблудился. Потерял ориентиры. Давай-ка ещё раз.
За спиной стена.
Вытянул руку вперед. Стена.
Влево… Стена.
Вправо… Господи.
Я понял, что заперт в тесной камере метр на метр. Со всех сторон – твердые, похожие на гранит, преграды.
Куда я, блядь, залез?
Это точно ночной кошмар. В моей квартире нет никаких гранитных камер. Нет ничего даже отдаленно напоминающего подобное место. В панике я начал ощупывать стены вокруг. Пытался найти хоть какой-нибудь выход, но всё без толку. Спустя минуту я понял, что замурован. Наглухо.
Это всё не по-настоящему… Просто сон. Нужно проснуться. Зажмуриться посильнее, закричать и всё закончится.
Я набрал полную грудь воздуха. Открыл рот и… захрипел.
Голос тоже пропал.
Замечательно. Просто замечательно. Что ещё заберешь, чёртова Литература? Я был уверен, что всё это – её происки. Вся чехарда кошмарных снов – результат её визита. Зачем она вообще пришла? Чего от меня хотела?
— Сам ведь её звал, дурилка, — раздался знакомый голос в голове. Мужской. Тот, что обычно провожал меня до похмелья.
И ты здесь?
И я, конечно. Куда б я делся?
Есть идеи, что происходит?
Никаких.
А понимание, где мы?
Не-а.
Получается, выхода нет?
Выход есть всегда. Свобода не имеет границ.
Знаешь что, голос? Иди ты на хер со своей философией. Из-за неё мы здесь и очутились.
Ну как хочешь.
Ладно, постой. Кажется, я понял.
В последней надежде я поднял руки и не ощутил над головой препятствия. Значит, потолка нет. Или он просто чуть выше? Узнать это можно было, только проверив. В принципе, подумал я, стены наощупь неровные. Есть выбоины, маленькие щели, даже какие-то узорные выступы. Барельф что ли? В общем, было за что зацепиться. Получается, нужно лезть?
А какой у тебя выбор?
Например, не лезть.
Ну не лезь, если не хочешь. Сиди.
Ну и посижу.
Ну и сиди.
Ну и посижу!
Ну и сиди!
Ладно, полезли.
Вот и молодец. Только аккуратнее. Ты же не видишь ни хера. Здесь попробуй в распор. Как в детстве между дверных косяков. Помнишь?
Помню, помню, не сбивай.
Вот так, ага. Умница. Теперь хватайся пальцами за эту дырку. Да. Теперь ногу. И снова руку. Если получится и выберемся, надо будет это дело отметить. Выпьем стаканчик рома. Как тебе идея?
Заткнись.
Да ладно тебе, не дыми. Теперь руку, да. Теперь ногу. А у тебя получается!
Не знаю, сколько я так лез. Время исчезло. Осталась только боль. Кожу на ладонях и ступнях сдирал шершавый камень. Мышцы сводило от судорог. Но я знал, что стоит расслабиться – упаду.
Проблема была ещё и в том, что я понятия не имел, насколько высоко поднялся. Может, я был уже где-то в метрах десяти над землей. А может, не пролез и отметку собственного роста. Карабкаться приходилось в абсолютном мраке.
В другой ситуации я бы, наверное, посмотрел вниз, понял, что падать не так уж страшно, и, плюнув на всё, спрыгнул бы, чтоб отдохнуть и начать подниматься заново. Но теперь это было слишком рискованно. Вдруг я уже высоко? Сломаю ноги и навсегда останусь запертым в четырех стенах. В абсолютной темноте.
Впрочем, гарантий, что я выберусь, тоже не было. Я ведь не понимал, что это вообще за карцер. Узкий и высокий, будто печная труба. Есть ли у этой трубы вершина или она бесконечно уходит в небо? А может, там наверху вообще потолок – из такого же камня. Упрусь головой, и что дальше?
Что дальше, что дальше… Буду биться башкой, пока не сломаю, вот, что дальше. Не думай, давай. Лезь. Ещё усилие. Вверх. Потихонечку. Просто не обращай внимания на боль.
«А ты уверен, что оно тебе надо?» — спросил всё тот же мужской голос.
Уверен. У меня нет выбора.
Выбор есть всегда. Свобода не имеет границ. Любое действие можно закончить. Страдание возникает в результате старания. Сам посуди, зачем усилия? Зачем борьба? Просто расслабься и ныряй во мрак. Может, так проснёшься? Раньше же падал и всегда выживал. Доверься.
Заткнись.
Нога соскользнула. Тело потеряло опору. Я полетел вниз.
Руки в стороны! Ноги! Быстрее!
Мизинец левой ступни наткнулся на крохотный выступ. Сломался, судя по вспыхнувшей боли, но это было неважно. Главное, что падение на секунду замедлилось, и я, растопырившись во все стороны, смог поймать стены руками. Ладони и ступни проскользили по шершавому камню, наверное, ещё метра два, прежде, чем падение остановилось.
Я выдохнул. Херово дело.
С ладоней и подушечек пальцев ног, кажется, слезла кожа. Они горели, будто я опустил их в кипяток. Но боль – полбеды, на неё просто не было времени. Главная проблема заключалась в том, что руки стали скользкими от крови. Подниматься теперь будет гораздо сложнее. Сука.
Ну и вот зачем оно тебе? Давай лучше обратно.
Заткнись.
Я полез дальше. Не думая о том, сколько высоты потерял из-за ошибки. Не было времени сожалеть. Мышцы уже вибрировали от напряжения, и если б сейчас я начал корить себя за оплошность, то попросту уменьшил бы вероятность подняться и выжить.
Так что, давай-ка, поднапрягись. Руку сюда. Теперь ногу.
Всё-таки Литература была права, думал я, пока искал ладонью во мраке, за что зацепиться. На краю страдать некогда. Жалость только отнимает время и силы. Увеличивает шанс новой ошибки. Надо действовать. Лезть наверх.
Карабкаться по отвесной стене вслепую? Думаешь, это хороший план?
Да заткнись ты уже. Все равно выбора нет.
Выбор существует всегда, понимаешь? Нет никакой разницы, в какую сторону лезть. Вопрос лишь в том, что тобой двигает. Неужели страх разбиться? Неужели прямо сейчас ты лезешь на стену только потому, что боишься упасть? Ведь в таком случае было бы проще и вовсе не подниматься? Разве не так?
Да. Так. Остаться внизу действительно проще. И мне действительно страшно карабкаться вверх. Страшно и больно. До слёз, сука, больно. Каждое движение – пытка. Камни царапают содранные ладони, ломаются ногти, пульсирует мизинец на ноге. Я лезу наверх во мраке, не понимая, что происходит, и знаю, что если остановлюсь хоть на секунду, то больше шевелиться уже не смогу — страх парализует. Страх напомнит о том, что каждое движение может оказаться неправильным и каждое усилие может привести к гибели. Да, мне страшно. До чёртиков. Страшно упасть и страшно сломаться. Но ещё страшнее навсегда остаться внизу — запертым во этом мраке. В узкой камере. В этой башне из слоновой…
Срыв.
Невесомость.
Удар.
Проблема была ещё и в том, что я понятия не имел, насколько высоко поднялся. Может, я был уже где-то в метрах десяти над землей. А может, не пролез и отметку собственного роста. Карабкаться приходилось в абсолютном мраке.
В другой ситуации я бы, наверное, посмотрел вниз, понял, что падать не так уж страшно, и, плюнув на всё, спрыгнул бы, чтоб отдохнуть и начать подниматься заново. Но теперь это было слишком рискованно. Вдруг я уже высоко? Сломаю ноги и навсегда останусь запертым в четырех стенах. В абсолютной темноте.
Впрочем, гарантий, что я выберусь, тоже не было. Я ведь не понимал, что это вообще за карцер. Узкий и высокий, будто печная труба. Есть ли у этой трубы вершина или она бесконечно уходит в небо? А может, там наверху вообще потолок – из такого же камня. Упрусь головой, и что дальше?
Что дальше, что дальше… Буду биться башкой, пока не сломаю, вот, что дальше. Не думай, давай. Лезь. Ещё усилие. Вверх. Потихонечку. Просто не обращай внимания на боль.
«А ты уверен, что оно тебе надо?» — спросил всё тот же мужской голос.
Уверен. У меня нет выбора.
Выбор есть всегда. Свобода не имеет границ. Любое действие можно закончить. Страдание возникает в результате старания. Сам посуди, зачем усилия? Зачем борьба? Просто расслабься и ныряй во мрак. Может, так проснёшься? Раньше же падал и всегда выживал. Доверься.
Заткнись.
Нога соскользнула. Тело потеряло опору. Я полетел вниз.
Руки в стороны! Ноги! Быстрее!
Мизинец левой ступни наткнулся на крохотный выступ. Сломался, судя по вспыхнувшей боли, но это было неважно. Главное, что падение на секунду замедлилось, и я, растопырившись во все стороны, смог поймать стены руками. Ладони и ступни проскользили по шершавому камню, наверное, ещё метра два, прежде, чем падение остановилось.
Я выдохнул. Херово дело.
С ладоней и подушечек пальцев ног, кажется, слезла кожа. Они горели, будто я опустил их в кипяток. Но боль – полбеды, на неё просто не было времени. Главная проблема заключалась в том, что руки стали скользкими от крови. Подниматься теперь будет гораздо сложнее. Сука.
Ну и вот зачем оно тебе? Давай лучше обратно.
Заткнись.
Я полез дальше. Не думая о том, сколько высоты потерял из-за ошибки. Не было времени сожалеть. Мышцы уже вибрировали от напряжения, и если б сейчас я начал корить себя за оплошность, то попросту уменьшил бы вероятность подняться и выжить.
Так что, давай-ка, поднапрягись. Руку сюда. Теперь ногу.
Всё-таки Литература была права, думал я, пока искал ладонью во мраке, за что зацепиться. На краю страдать некогда. Жалость только отнимает время и силы. Увеличивает шанс новой ошибки. Надо действовать. Лезть наверх.
Карабкаться по отвесной стене вслепую? Думаешь, это хороший план?
Да заткнись ты уже. Все равно выбора нет.
Выбор существует всегда, понимаешь? Нет никакой разницы, в какую сторону лезть. Вопрос лишь в том, что тобой двигает. Неужели страх разбиться? Неужели прямо сейчас ты лезешь на стену только потому, что боишься упасть? Ведь в таком случае было бы проще и вовсе не подниматься? Разве не так?
Да. Так. Остаться внизу действительно проще. И мне действительно страшно карабкаться вверх. Страшно и больно. До слёз, сука, больно. Каждое движение – пытка. Камни царапают содранные ладони, ломаются ногти, пульсирует мизинец на ноге. Я лезу наверх во мраке, не понимая, что происходит, и знаю, что если остановлюсь хоть на секунду, то больше шевелиться уже не смогу — страх парализует. Страх напомнит о том, что каждое движение может оказаться неправильным и каждое усилие может привести к гибели. Да, мне страшно. До чёртиков. Страшно упасть и страшно сломаться. Но ещё страшнее навсегда остаться внизу — запертым во этом мраке. В узкой камере. В этой башне из слоновой…
Срыв.
Невесомость.
Удар.
Темнота… Я открыл глаза, но вокруг всё ещё была темнота.
Темнота и боль. Теперь и в копчике. Какая-то до жути позорная боль.
«Ну вот мы и снова на дне», — сказал мужской голос.
Заткнись.
Я попытался пошевелиться. Прислушался к ощущениям. Первым отозвался разбухший мизинец – выстрелил вспышкой боли, которая прошила тело до самого мозжечка. Отлично. Значит, чувствую ноги. Руки, вроде, тоже шевелятся. Ну и слава богу.
Ощупал ладонями мрак вокруг. Всё те же гранитные стены. Всё тот же каменный карцер.
Что ж, приступим.
Господи, куда ты опять полез? Хочешь снова свалиться? Неужели тебе так страшно внизу? Просто сядь и успокойся. Подумай. Отдохни. Рассчитай всё. Нам нужен хороший план.
Знаешь что? Пошёл ты на хуй со своим планом. Сколько дней я потерял, строя эти зыбкие замки из белого дыма. Всё время пытался исключить любую ошибку, просчитывал каждый следующий ход, рисовал в голове какие-то сюжетные схемы, искал способ охватить всё и сразу, но в итоге нихуя, абсолютно нихуя не делал… Нет, всё-таки Литература права. Нет никакой безупречности в том, чтобы не шевелиться. Нужно действовать. Нужно…
Срыв.
Невесомость.
Удар.
Темнота и боль. Теперь и в копчике. Какая-то до жути позорная боль.
«Ну вот мы и снова на дне», — сказал мужской голос.
Заткнись.
Я попытался пошевелиться. Прислушался к ощущениям. Первым отозвался разбухший мизинец – выстрелил вспышкой боли, которая прошила тело до самого мозжечка. Отлично. Значит, чувствую ноги. Руки, вроде, тоже шевелятся. Ну и слава богу.
Ощупал ладонями мрак вокруг. Всё те же гранитные стены. Всё тот же каменный карцер.
Что ж, приступим.
Господи, куда ты опять полез? Хочешь снова свалиться? Неужели тебе так страшно внизу? Просто сядь и успокойся. Подумай. Отдохни. Рассчитай всё. Нам нужен хороший план.
Знаешь что? Пошёл ты на хуй со своим планом. Сколько дней я потерял, строя эти зыбкие замки из белого дыма. Всё время пытался исключить любую ошибку, просчитывал каждый следующий ход, рисовал в голове какие-то сюжетные схемы, искал способ охватить всё и сразу, но в итоге нихуя, абсолютно нихуя не делал… Нет, всё-таки Литература права. Нет никакой безупречности в том, чтобы не шевелиться. Нужно действовать. Нужно…
Срыв.
Невесомость.
Удар.
На этот раз падал недолго. Приземлился на ноги. На носочки. Услышал, как хрустнул разбухший мизинец.
Боль была такая, будто в ноготь мне забили железный гвоздь. Не в силах больше терпеть, я сел на пол и заскулил. Тут же напомнила о себе боль в копчике. Пришлось лечь, свернувшись калачиком.
Какое-то время я всхлипывал и корчился на полу, пытаясь отыскать позу, в которой было б чуть менее больно. Но такой позы не существовало. Казалось, будто болит всё и сразу. Содранные ладони, мизинец, задница.
Господи, да за что мне всё это?
Хотелось забыться и уснуть. Отключить чувства, провалиться во мрак и просто исчезнуть. Раз и навсегда. Было б здесь ружьё, выстрелил бы в рот, не раздумывая.
Но чувства и не собирались исчезать. Тело горело от боли, а я хныкал и хныкал. Скулил в темноте, как слепой щенок, пока были силы. А затем их не стало, я замолчал, и услышал знакомый звук.
Абсолютную тишину.
Боль была такая, будто в ноготь мне забили железный гвоздь. Не в силах больше терпеть, я сел на пол и заскулил. Тут же напомнила о себе боль в копчике. Пришлось лечь, свернувшись калачиком.
Какое-то время я всхлипывал и корчился на полу, пытаясь отыскать позу, в которой было б чуть менее больно. Но такой позы не существовало. Казалось, будто болит всё и сразу. Содранные ладони, мизинец, задница.
Господи, да за что мне всё это?
Хотелось забыться и уснуть. Отключить чувства, провалиться во мрак и просто исчезнуть. Раз и навсегда. Было б здесь ружьё, выстрелил бы в рот, не раздумывая.
Но чувства и не собирались исчезать. Тело горело от боли, а я хныкал и хныкал. Скулил в темноте, как слепой щенок, пока были силы. А затем их не стало, я замолчал, и услышал знакомый звук.
Абсолютную тишину.
Тело полетело вниз.
Да, точно. Мне не кажется. Вот сейчас, прямо сейчас я куда-то проваливаюсь. Как в момент засыпания. Но куда ещё дальше? Пол ведь прямо подо мной.
Я понял, что опускаюсь вместе с комнатой, как в лифте. Вытянул руку. Прикоснулся к стене. Почувствовал, как неровности медленно уползают вверх. Словно стены ожили и начали расти.
Твою же мать.
Страх заставил меня подняться. Схватившись за первые попавшиеся выступы, я повис на стене. Подтянулся… Срыв.
Падение.
Удар.
Да, точно. Мне не кажется. Вот сейчас, прямо сейчас я куда-то проваливаюсь. Как в момент засыпания. Но куда ещё дальше? Пол ведь прямо подо мной.
Я понял, что опускаюсь вместе с комнатой, как в лифте. Вытянул руку. Прикоснулся к стене. Почувствовал, как неровности медленно уползают вверх. Словно стены ожили и начали расти.
Твою же мать.
Страх заставил меня подняться. Схватившись за первые попавшиеся выступы, я повис на стене. Подтянулся… Срыв.
Падение.
Удар.
Это нормально, говорил голос. Все падают. Все ошибаются.
Выбор есть всегда. Ты в любой момент можешь сдаться. Просто отъебись от себя, Яровой.
Я лежал в темноте. Чувствовал, как пол медленно уходит вниз. Или стены вверх. Не важно. Главное, что с каждой секундой, я оказывался всё дальше и дальше от выхода. Которого, впрочем, могло и не быть.
Почему это происходит, господи? Почему у меня ничего, сука, не получается?
Может, всё же найдём время на рефлексию? — предложил голос.
Чего ты от меня хочешь?
Я?! Да мне вообще похуй. Вопрос в том, чего хочешь ты!
Хочу выбраться отсюда. Из темноты.
Тогда почему не лезешь?
Потому что боюсь упасть.
Ну значит сиди. В чём проблема?
Я боюсь темноты… Боюсь в ней исчезнуть.
Тогда просто выбери, чего боишься больше.
Не знаю... Всё как-то неправильно. Почему мне приходится выбирать из двух зол?
Не нравится?
Нет.
Тогда выбери что-нибудь третье.
Выбор есть всегда. Ты в любой момент можешь сдаться. Просто отъебись от себя, Яровой.
Я лежал в темноте. Чувствовал, как пол медленно уходит вниз. Или стены вверх. Не важно. Главное, что с каждой секундой, я оказывался всё дальше и дальше от выхода. Которого, впрочем, могло и не быть.
Почему это происходит, господи? Почему у меня ничего, сука, не получается?
Может, всё же найдём время на рефлексию? — предложил голос.
Чего ты от меня хочешь?
Я?! Да мне вообще похуй. Вопрос в том, чего хочешь ты!
Хочу выбраться отсюда. Из темноты.
Тогда почему не лезешь?
Потому что боюсь упасть.
Ну значит сиди. В чём проблема?
Я боюсь темноты… Боюсь в ней исчезнуть.
Тогда просто выбери, чего боишься больше.
Не знаю... Всё как-то неправильно. Почему мне приходится выбирать из двух зол?
Не нравится?
Нет.
Тогда выбери что-нибудь третье.
За любовь, Яровой. Не отлынивай.
Отлично, мы опять лезем вверх. Ну, конечно. Нам ведь мало опухшего мизинца и сломанной жопы. И кожа на ладонях тоже на хуй пошла, да? Куда-то ты опять карабкаешься?
Туда.
Зачем?
Потому что хочу.
Чего хочешь? Снова упасть? Доломать последние кости? Тебе что, это нравится?
Да. Нравится.
Господи, ты идиот? Признайся честно, ты мазохист? Тебе нравится падать?
Нет. Мне нравится лезть. Когда я двигаюсь, то меньше чувствую боль. Точнее… Я в какой-то мере ей наслаждаюсь. Чувствую себя живым.
Ты безумный идиот. Однозначно.
Возможно. Наверное, так всегда и было. Но дело ведь не в безумии. И даже не в боли. Дело в стремлении.
О чём ты?
О том, чему нас учила Русская Литература. В мире есть две силы. Страх и любовь. И то и другое порождает движение, но страх всегда тянет вниз. Как бы ты ни карабкался, как бы ни пытался сбежать, страх будет догонять тебе снова и снова. У мрака нет дна. От страха невозможно избавиться.
Отлично, и в чём же тогда смысл лезть?
В том, чтобы лезть. Возможно, у этой проклятой башни нет никакой вершины. Возможно, я никогда не выберусь. Но мне нравится сам процесс. Это лучше, чем лежать и корчиться на полу от боли. Мне нравится карабкаться вверх. Нравится, что я ещё могу цепляться руками за стены и подтягивать себя вверх. Нравится чувствовать себя сильным.
Хочешь сказать, смысл жизни в жизни? Это рекурсия.
Это выбор. Нужно иметь смелость, чтобы сделать его и тогда… Срыв.
Падение.
Удар.
Туда.
Зачем?
Потому что хочу.
Чего хочешь? Снова упасть? Доломать последние кости? Тебе что, это нравится?
Да. Нравится.
Господи, ты идиот? Признайся честно, ты мазохист? Тебе нравится падать?
Нет. Мне нравится лезть. Когда я двигаюсь, то меньше чувствую боль. Точнее… Я в какой-то мере ей наслаждаюсь. Чувствую себя живым.
Ты безумный идиот. Однозначно.
Возможно. Наверное, так всегда и было. Но дело ведь не в безумии. И даже не в боли. Дело в стремлении.
О чём ты?
О том, чему нас учила Русская Литература. В мире есть две силы. Страх и любовь. И то и другое порождает движение, но страх всегда тянет вниз. Как бы ты ни карабкался, как бы ни пытался сбежать, страх будет догонять тебе снова и снова. У мрака нет дна. От страха невозможно избавиться.
Отлично, и в чём же тогда смысл лезть?
В том, чтобы лезть. Возможно, у этой проклятой башни нет никакой вершины. Возможно, я никогда не выберусь. Но мне нравится сам процесс. Это лучше, чем лежать и корчиться на полу от боли. Мне нравится карабкаться вверх. Нравится, что я ещё могу цепляться руками за стены и подтягивать себя вверх. Нравится чувствовать себя сильным.
Хочешь сказать, смысл жизни в жизни? Это рекурсия.
Это выбор. Нужно иметь смелость, чтобы сделать его и тогда… Срыв.
Падение.
Удар.
Не знаю, сколько раз я падал и начинал карабкаться снова.
И снова.
И снова.
Это не имело никакого значения.
Вместо того, чтоб считать падения, я начал запоминать ходы. Да, стены башни постоянно росли, и каждый раз, свалившись, приходилось первое время карабкаться по незнакомым уступам. Начало всегда было самым сложным этапом. Но стоило потерпеть, и дальше встречали уже знакомые выбоинки.
А ещё я научился не сдаваться, срываясь. Цеплялся в полёте за что только можно, до самого конца пытался замедлить падение. В итоге, даже оказываясь внизу, я как-то умудрялся избегать переломов.
И больше ни секунды себя не жалел. Просто дышал пару минут. И снова лез наверх, игнорируя боль.
Голос в голове продолжал издеваться. Теперь это было весело. Да, он всё так же искушал и предлагал сдаться, но делал это будто бы невсерьёз.
Нет, ну допустим. Вот вылезем. А дальше? Куда попадём? Как спустимся? Чего будем делать? А если там, куда мы попадём, господи помилуй, нет ничего спиртного?
Здесь его точно нет.
Это правда. Не поспоришь. Слушай… ну вот если выберемся… Может всё-таки выпьем?
Может и выпьем
Так и знал, что за водкой лезешь. Знаешь что, Яровой?
Что?
Ты самый целеустремленный алкаш из всех, кого я встречал. По крайней мере, в этом сне.
Думаешь, всё-таки сон?
А где наяву ты видел такую башню? Да и вообще, вопрос не в том, сон или нет окружающая нас реальность. Вопрос в том, как её изменить. Вот скажи, писатель. Чего ты хочешь на самом деле? Нет, я, конечно, помню. Ты хочешь просто карабкаться. У самурая нет цели, дзен-буддизм, вся хуйня. Но чего бы ты хотел ещё? Вот прямо сейчас.
Я хотел бы увидеть свет. Хотя бы искру.
Для чего?
Чтобы понять, где нахожусь.
А зачем тебе знать, где ты находишься?
Затем, чтоб понять, где другие. Я хотел бы увидеть друзей. Рассказать им о том, что случилось. Поделиться этой историей. Возможно кому-то из них сейчас так же паршиво. Может, кто-то лежит в кровати, тонет во мраке и не знает, что делать.
А ты типа знаешь?
Нужно делать.
Что?
Просто делать. Движение за движением. Понимая, что боль и страх никогда не исчезнут. Зная, что нет вершины и нет никакого главного смысла. Кроме одного маленького движения вверх. И ещё одного. И ещё.
Думаешь, нет вершины? А там тогда что?
Я поднял голову и увидел искру. Крохотную. Похожую на одинокую звёздочку в темном небе. Она сияла едва-едва. Бледно-голубым светом. Я прищурился. Увидел лучи. Их было восемь. Семь коротких и один длинный — нижний, который словно тянулся ко мне.
Загипнотизированный, я разжал руку. Потянулся к звезде сам…
Срыв.
Падение.
Удар.
И снова.
И снова.
Это не имело никакого значения.
Вместо того, чтоб считать падения, я начал запоминать ходы. Да, стены башни постоянно росли, и каждый раз, свалившись, приходилось первое время карабкаться по незнакомым уступам. Начало всегда было самым сложным этапом. Но стоило потерпеть, и дальше встречали уже знакомые выбоинки.
А ещё я научился не сдаваться, срываясь. Цеплялся в полёте за что только можно, до самого конца пытался замедлить падение. В итоге, даже оказываясь внизу, я как-то умудрялся избегать переломов.
И больше ни секунды себя не жалел. Просто дышал пару минут. И снова лез наверх, игнорируя боль.
Голос в голове продолжал издеваться. Теперь это было весело. Да, он всё так же искушал и предлагал сдаться, но делал это будто бы невсерьёз.
Нет, ну допустим. Вот вылезем. А дальше? Куда попадём? Как спустимся? Чего будем делать? А если там, куда мы попадём, господи помилуй, нет ничего спиртного?
Здесь его точно нет.
Это правда. Не поспоришь. Слушай… ну вот если выберемся… Может всё-таки выпьем?
Может и выпьем
Так и знал, что за водкой лезешь. Знаешь что, Яровой?
Что?
Ты самый целеустремленный алкаш из всех, кого я встречал. По крайней мере, в этом сне.
Думаешь, всё-таки сон?
А где наяву ты видел такую башню? Да и вообще, вопрос не в том, сон или нет окружающая нас реальность. Вопрос в том, как её изменить. Вот скажи, писатель. Чего ты хочешь на самом деле? Нет, я, конечно, помню. Ты хочешь просто карабкаться. У самурая нет цели, дзен-буддизм, вся хуйня. Но чего бы ты хотел ещё? Вот прямо сейчас.
Я хотел бы увидеть свет. Хотя бы искру.
Для чего?
Чтобы понять, где нахожусь.
А зачем тебе знать, где ты находишься?
Затем, чтоб понять, где другие. Я хотел бы увидеть друзей. Рассказать им о том, что случилось. Поделиться этой историей. Возможно кому-то из них сейчас так же паршиво. Может, кто-то лежит в кровати, тонет во мраке и не знает, что делать.
А ты типа знаешь?
Нужно делать.
Что?
Просто делать. Движение за движением. Понимая, что боль и страх никогда не исчезнут. Зная, что нет вершины и нет никакого главного смысла. Кроме одного маленького движения вверх. И ещё одного. И ещё.
Думаешь, нет вершины? А там тогда что?
Я поднял голову и увидел искру. Крохотную. Похожую на одинокую звёздочку в темном небе. Она сияла едва-едва. Бледно-голубым светом. Я прищурился. Увидел лучи. Их было восемь. Семь коротких и один длинный — нижний, который словно тянулся ко мне.
Загипнотизированный, я разжал руку. Потянулся к звезде сам…
Срыв.
Падение.
Удар.
Сука, да сколько можно?!
Поднявшись на ноги, я глубоко вздохнул и полез на стену. Упал ещё три раза. И лишь на четвертый, когда мыслей в голове уже не осталось, сумел подняться так высоко, что звезда показалась над головой снова.
Она была прекрасна. Цвела в абсолютном мраке. Дарила надежду.
Знаешь, голос, а ты ведь не врал. Звёзды и правда должны гореть. Просто ты всё понял неправильно. Их цель – не в том, чтобы умереть, спрятаться и прогнуть собой мир. Звёзды светят, чтобы быть ориентиром.
Голос долго молчал. А затем заговорил вновь:
— Глянь-ка, писатель. Да ведь это же наш балкон! Что ж получается? Мы просто по стене на четвертый этаж хуярим?
Поднявшись на ноги, я глубоко вздохнул и полез на стену. Упал ещё три раза. И лишь на четвертый, когда мыслей в голове уже не осталось, сумел подняться так высоко, что звезда показалась над головой снова.
Она была прекрасна. Цвела в абсолютном мраке. Дарила надежду.
Знаешь, голос, а ты ведь не врал. Звёзды и правда должны гореть. Просто ты всё понял неправильно. Их цель – не в том, чтобы умереть, спрятаться и прогнуть собой мир. Звёзды светят, чтобы быть ориентиром.
Голос долго молчал. А затем заговорил вновь:
— Глянь-ка, писатель. Да ведь это же наш балкон! Что ж получается? Мы просто по стене на четвертый этаж хуярим?
Перегнувшись через оконную раму, я встал и тут же споткнулся о пепельницу.
— Ебать вашу маму трижды. Чуть ноги не переломал, — выругался охрипшим голосом.
Боль исчезала постепенно. Таяла от идущего из тела жара. Сломанный мизинец, синяки, содранные ладони – всё, что ещё минуту назад ныло и жгло, теперь заживало с каждым мгновением. Было похоже, будто моё тело растворяется в белом тумане. Оно становилось упругим, послушными и почти невесомым.
Зрение тоже вернулось. Теперь я отчетливо видел, что стою на балконе собственного дома. В комнате горел свет.
Всё было так же, как в первом сне. Литература, завернувшись в клетчатое одеяло, сидела перед табуретом, на котором лежали нарезанные ломтики бородинского хлеба — со сливочным маслом и красной икрой. Рядом стояла бутылка водки. Два гранёных стакана.
Не хватало только меня.
Я постучал в стекло. Литература повернулась. Расширила глаза от удивления.
— О! Уже?
— Впустишь? Или так и прикажешь мерзнуть?
Она спокойно подошла и открыла балконную дверь.
— Не похоже, чтобы тебе было холодно. Красный весь. Будто из бани вышел. Ну не дыми, не дыми. Выпить хочешь?
Я молча прошёл до середины комнаты. Огляделся.
Да. Всё действительно, как в первом сне. Даже сигареты, вон, лежат на подоконнике.
Я вытянул руку.
— Хочу курить.
Пачка «Кэмела» сию секунду взлетела. Описав дугу пронеслась по комнате и послушно упала мне в ладонь. Я открыл. Вытянул сигарету зубами.
Литература усмехнулась.
— Подлечился?
— Немного. Убирай водку.
— Зачем?
— Убирай, я сказал. Еду пока тоже в сторонку поставь. Освободи табуретку.
Литература хмыкнула и сделала всё, что я попросил. Посмотрела на меня.
— Что-то ещё?
— Садись.
— Куда?
— На табурет.
— Ты что-то задумал?
— Просто делай, что я говорю.
Литература улыбнулась. Даже как-то смущенно. Затем скинула с себя плед. Села, повернувшись лицом ко мне. Посмотрела снизу вверх, прикусив губу.
— Что теперь?
— Раздвинь ноги.
— Сразу так?
— Не слишком широко. Просто чуть разведи в стороны, чтобы было удобнее. Да. Умница.
Я подошёл ближе. Взял с пола ноутбук, вставил в него зарядку. Затем воткнул штекер в розетку. В розетке на миг вспыхнула искра и тут же погасла.
— Аккуратнее, — сказала Литература.
— Не бойся. Держи спину ровно.
Я поставил ноутбук ей на колени. Сам сел на пол, по-восточному сложив ноги. Нажал на пробел.
— И что мы будем делать? – не скрывая лукавства, спросила женщина.
Экран засветился. Отобразил открытый с вечера файл. Текст заканчивался двумя абзацами:
…Литература. Родная.
Давай поговорим.
Я отбил три звездочки, чтобы начать новую сцену.
Затем щелкнул пальцами, выбив искру из воздуха. Прикурил от вспыхнувшего огонька. Сделал затяжку. Выдохнул.
Поднял глаза на Русскую Литературу и твёрдо сказал:
— Будем любить тебя. Снова.
— Ебать вашу маму трижды. Чуть ноги не переломал, — выругался охрипшим голосом.
Боль исчезала постепенно. Таяла от идущего из тела жара. Сломанный мизинец, синяки, содранные ладони – всё, что ещё минуту назад ныло и жгло, теперь заживало с каждым мгновением. Было похоже, будто моё тело растворяется в белом тумане. Оно становилось упругим, послушными и почти невесомым.
Зрение тоже вернулось. Теперь я отчетливо видел, что стою на балконе собственного дома. В комнате горел свет.
Всё было так же, как в первом сне. Литература, завернувшись в клетчатое одеяло, сидела перед табуретом, на котором лежали нарезанные ломтики бородинского хлеба — со сливочным маслом и красной икрой. Рядом стояла бутылка водки. Два гранёных стакана.
Не хватало только меня.
Я постучал в стекло. Литература повернулась. Расширила глаза от удивления.
— О! Уже?
— Впустишь? Или так и прикажешь мерзнуть?
Она спокойно подошла и открыла балконную дверь.
— Не похоже, чтобы тебе было холодно. Красный весь. Будто из бани вышел. Ну не дыми, не дыми. Выпить хочешь?
Я молча прошёл до середины комнаты. Огляделся.
Да. Всё действительно, как в первом сне. Даже сигареты, вон, лежат на подоконнике.
Я вытянул руку.
— Хочу курить.
Пачка «Кэмела» сию секунду взлетела. Описав дугу пронеслась по комнате и послушно упала мне в ладонь. Я открыл. Вытянул сигарету зубами.
Литература усмехнулась.
— Подлечился?
— Немного. Убирай водку.
— Зачем?
— Убирай, я сказал. Еду пока тоже в сторонку поставь. Освободи табуретку.
Литература хмыкнула и сделала всё, что я попросил. Посмотрела на меня.
— Что-то ещё?
— Садись.
— Куда?
— На табурет.
— Ты что-то задумал?
— Просто делай, что я говорю.
Литература улыбнулась. Даже как-то смущенно. Затем скинула с себя плед. Села, повернувшись лицом ко мне. Посмотрела снизу вверх, прикусив губу.
— Что теперь?
— Раздвинь ноги.
— Сразу так?
— Не слишком широко. Просто чуть разведи в стороны, чтобы было удобнее. Да. Умница.
Я подошёл ближе. Взял с пола ноутбук, вставил в него зарядку. Затем воткнул штекер в розетку. В розетке на миг вспыхнула искра и тут же погасла.
— Аккуратнее, — сказала Литература.
— Не бойся. Держи спину ровно.
Я поставил ноутбук ей на колени. Сам сел на пол, по-восточному сложив ноги. Нажал на пробел.
— И что мы будем делать? – не скрывая лукавства, спросила женщина.
Экран засветился. Отобразил открытый с вечера файл. Текст заканчивался двумя абзацами:
…Литература. Родная.
Давай поговорим.
Я отбил три звездочки, чтобы начать новую сцену.
Затем щелкнул пальцами, выбив искру из воздуха. Прикурил от вспыхнувшего огонька. Сделал затяжку. Выдохнул.
Поднял глаза на Русскую Литературу и твёрдо сказал:
— Будем любить тебя. Снова.
Давай скажу честно.
Я до сих пор не знаю, есть ли у этой башни вершина. Не имею ни малейшего представления, какой главный и объединяющий вселенную смысл лежит там, на самом верху – среди звёзд. За горизонтом, куда нельзя заглянуть и откуда невозможно вернуться. Не знаю, существует ли он вообще. А если да, то смогу ли я когда-нибудь его понять?
Всю свою жизнь я карабкаюсь наверх, срываюсь, ползу и снова срываюсь, и порой забываю, зачем вообще это делаю. В такие моменты мне кажется, будто Путь наш не имеет смысла, и самое простое решение – вернуться к началу, отказаться от выбора, сделанного когда-то давно. В секунды, когда голос подначивает меня отступить, я бездумно смотрю, как мигает на экране курсор, и мне действительно хочется бросить всё и раствориться в тишине и беспамятстве. Остаться наедине с пустотой и мраком — в башне из слоновой кости, из которой видны только звёзды и где не слышно дураков.
Но правда заключается в том, что главный дурак – это я. Потому что снова всё перепутал. Потому что решил, что искусство требует одиночества, а безупречным бывает лишь чистый лист. Пустота, в которой нет возможности ошибиться.
Но сколько б раз я в неё не срывался, сколько не таял во мраке бессмыслия, что-то снова и снова помогало мне карабкаться дальше. И это был вовсе не страх, не он заставлял меня открывать ноутбук или исписанный вдоль и поперек блокнот. Не от страха я крутил в голове сюжеты и придумывал персонажей. Единственное, что на протяжении долгих лет двигало меня вперёд и возвращало к тебе, Литература, вновь и вновь – это искренняя любовь к людям. К тем самым близким, от которых я снова спрятался.
Собственно, ради них, мы когда-то и начали строить башню. Ради людей я написал свои лучшие тексты. Самые сильные рассказы – именно те, в которых я пытался достучаться до кого-то реального. До конкретных людей, которые мне были дороги. Самые яркие, искренние работы получались в момент, когда я брал бумагу и ручку, садился за текст и начинал писать всё, что думаю, единым потоком — в надежде, что тот самый человек прочитает и немножко лучше меня поймёт.
Я писал рассказы для девушек, в которых влюблялся или хотел вернуть. Для лучших друзей, которых давно не видел. Писал для новых знакомых, если хотел произвести на них впечатление или просто немножко ободрить. И с каждым разом хотелось делать это всё лучше и лучше, и лучше. И вот так я вновь оказывался в плену формы – связанный страхом сделать ошибку, написать что-то неправильно, некрасиво, неверно.
Какая же глупость.
Впрочем, нет смысла об этом жалеть. Да, ошибся. С кем не бывает?
Теперь пришло время лезть дальше. Смотри, вон там, наверху сияет звезда бледно-голубым светом. У неё восемь лучей, и нижний тянется прямо сюда, будто сам космос протягивает нам руку. То ли хочет вытянуть наверх, то ли просто здоровается.
Не знаю, кто зажёг эту космическую искру и как высоко он поднялся, но этот кто-то явно понимает природу искусства. Он, кажется, любит нас. И хочет сказать.
Творчество – это не башня из слоновой кости.
Это маяк.
Я до сих пор не знаю, есть ли у этой башни вершина. Не имею ни малейшего представления, какой главный и объединяющий вселенную смысл лежит там, на самом верху – среди звёзд. За горизонтом, куда нельзя заглянуть и откуда невозможно вернуться. Не знаю, существует ли он вообще. А если да, то смогу ли я когда-нибудь его понять?
Всю свою жизнь я карабкаюсь наверх, срываюсь, ползу и снова срываюсь, и порой забываю, зачем вообще это делаю. В такие моменты мне кажется, будто Путь наш не имеет смысла, и самое простое решение – вернуться к началу, отказаться от выбора, сделанного когда-то давно. В секунды, когда голос подначивает меня отступить, я бездумно смотрю, как мигает на экране курсор, и мне действительно хочется бросить всё и раствориться в тишине и беспамятстве. Остаться наедине с пустотой и мраком — в башне из слоновой кости, из которой видны только звёзды и где не слышно дураков.
Но правда заключается в том, что главный дурак – это я. Потому что снова всё перепутал. Потому что решил, что искусство требует одиночества, а безупречным бывает лишь чистый лист. Пустота, в которой нет возможности ошибиться.
Но сколько б раз я в неё не срывался, сколько не таял во мраке бессмыслия, что-то снова и снова помогало мне карабкаться дальше. И это был вовсе не страх, не он заставлял меня открывать ноутбук или исписанный вдоль и поперек блокнот. Не от страха я крутил в голове сюжеты и придумывал персонажей. Единственное, что на протяжении долгих лет двигало меня вперёд и возвращало к тебе, Литература, вновь и вновь – это искренняя любовь к людям. К тем самым близким, от которых я снова спрятался.
Собственно, ради них, мы когда-то и начали строить башню. Ради людей я написал свои лучшие тексты. Самые сильные рассказы – именно те, в которых я пытался достучаться до кого-то реального. До конкретных людей, которые мне были дороги. Самые яркие, искренние работы получались в момент, когда я брал бумагу и ручку, садился за текст и начинал писать всё, что думаю, единым потоком — в надежде, что тот самый человек прочитает и немножко лучше меня поймёт.
Я писал рассказы для девушек, в которых влюблялся или хотел вернуть. Для лучших друзей, которых давно не видел. Писал для новых знакомых, если хотел произвести на них впечатление или просто немножко ободрить. И с каждым разом хотелось делать это всё лучше и лучше, и лучше. И вот так я вновь оказывался в плену формы – связанный страхом сделать ошибку, написать что-то неправильно, некрасиво, неверно.
Какая же глупость.
Впрочем, нет смысла об этом жалеть. Да, ошибся. С кем не бывает?
Теперь пришло время лезть дальше. Смотри, вон там, наверху сияет звезда бледно-голубым светом. У неё восемь лучей, и нижний тянется прямо сюда, будто сам космос протягивает нам руку. То ли хочет вытянуть наверх, то ли просто здоровается.
Не знаю, кто зажёг эту космическую искру и как высоко он поднялся, но этот кто-то явно понимает природу искусства. Он, кажется, любит нас. И хочет сказать.
Творчество – это не башня из слоновой кости.
Это маяк.