Я проснулся, когда машина остановилась. Протёр глаза. Осмотрелся.
Дом стоял на краю посёлка, предпоследний на улице. Сюда вела лишь одна дорога — с трассы через центр, а потом на окраину, в глубину леса. Метров через пятьдесят грунтовка заканчивалась тупиком, и дальше высилась берёзовая роща. Лес окружал улицу с трёх сторон, листва шумела повсюду. В солнечном свете берёзы сияли золотом, а когда солнце пряталось за облаками, золото превращалось в янтарь. Вдали на холмах темнела тайга.
 Я вышел из машины и окинул дом взглядом. Последний раз приезжал сюда три года назад, и с тех пор ничего существенно не изменилось. Только деревянный забор местами прогнил у земли.
Дом был двухэтажный, бревенчатый, с простенькой двухскатной крышей. Я посмотрел на тёмно-зелёную кровлю и вспомнил, как мы с Максом выкладывали эти листы черепицы. Мне тогда дали отпуск, и я решил помочь другу в строительстве. Крышу мы с ним так и не сделали, а из пяти дней проработали максимум сутки. Закончилось всё тем, что спустя неделю в палату местной больницы влетела Лида. Она вежливо попросила врачей удалиться, а потом с матом и проклятиями избила меня сумочкой прямо под капельницами. Это был последний случай, когда я уходил в запой.
Вспомнив об этом, понял, что в ближайший месяц мне нельзя приближаться к спиртному. Если начну теперь, то больше уже не выплыву.
— Блин, сдачи не будет, — сказал водитель, крутя в руках две пятитысячные купюры. — Мельче нет?
— Оставь себе.
— Давай телефон мой запишешь. Если обратно со мной поедете, в счёт пойдёт.
— Забудь, — махнул я рукой. — Открой лучше багажник.
— Сейчас помогу, — закопошился лысый.
Он занес сумки во двор, дотащил до крыльца. Потом всё-таки написал на бумажке свой номер, вручил мне и уехал.
Мы остались с Лидой вдвоём. Было непривычно тихо. Ни шума автомобилей, ни людских голосов. Только ветер шелестел листвой, обрывая её с деревьев.
— Пойдём? — улыбнулась Лида.
— Пойдём.
Я несколько раз обошёл вокруг крыльца. Ключ лежал где-то под ним. Макс сказал, нужно отодвинуть дощечку — ту, которая с ржавым гвоздём — и там будет тайник. Но вот незадача. Гвозди проржавели везде.
 Подумав немного, я остановился слева. Трава здесь была вытоптана сильнее, а под одной из досок не росла вовсе.
— Бинго, — я сдул с ключа пыль. — Следачий опыт не пропьёшь. Хоть я и пытался.
— Открывай уже, — усмехнулась Лида, поднимаясь на террасу.
Я повернул ключ несколько раз, замок щёлкнул, дверь приоткрылась сама собой с тихим уютным скрипом.
Дом встретил пылью и затхлостью. Я чихнул.
— Давненько здесь никто не бывал, — поморщилась Лида. — Пожалуй, приберусь первым делом.
— Сними хотя бы пальто.
Внутри, как и снаружи, ничего не поменялось. Весь первый этаж представлял собой большую гостиную — два дивана, стоящие уголком, журнальный столик и большой книжный шкаф у лестницы. Кухня была тут же слева, там располагался и обеденный стол. Но главный козырь — это, конечно, камин у противоположной стены. Настоящий, сложенный из белого кирпича.
— Куда положить вещи? — спросила Лида.
— Шкаф в спальне, наверху. Я подниму.
Дотащив сумки до середины лестницы, оглянулся и не сдержал усмешку. Лида уже протирала пыль.
Пыхтя, я кое-как победил ступеньки и вскарабкался с чемоданами в мансарду. Сделав шаг к шкафу, запнулся о край ковра. Выматерился. Единственное окно наверху выходило в сторону леса, и поэтому в спальне всегда стоял полумрак. Нащупав на стене выключатель, я щёлкнул кнопкой, и на стенах зажглись светильники. Светлее особо не стало, но по крайней мере, можно было передвигаться по комнате без риска разбить себе голову.
Задвинув чемоданы в угол, сел на кровать, чтобы перевести дух.
«Да уж… — подумал я. — Всего тридцать пять, а сердечко стучит, и даже вспотел немного. Вот так незаметно и приходит старость».
Я долго пытался восстановить дыхание, и когда наконец отдышался, то почувствовал себя совершенно пустым. Не осталось ни мыслей, ни гнева, ни страха. Утренние истерики иссушили, надрезали острой болью подобно тому, как лесники по весне надрезают берёзу. Жизненные силы вышли из меня вплоть до последней капли. Хотелось откинуться на кровать, закрыть глаза и утонуть в чёрном бесконечном ничто.
Так я и сделал. Рухнул на подушку и лежал минут десять, слушая тишину. Даже не заметил, как на душе вдруг стало легко и свободно… Боль не исчезла, но изменилась. Она уже не была пульсирующей, а стала тягучей и долгой, как боль от ноющего зуба. После утренних вспышек эта боль казалась вполне терпимой.
Мне стало душно. Решил проветрить комнату. Встав с кровати, я подошёл к окну и повернул ручку вверх, приоткрыв путь свежему воздуху. Стоя у подоконника, засмотрелся на осенний лес. Затем опустил глаза и глянул на соседний дом.
Старый почерневший пятистенок клонился набок. Ставни на окнах были распахнуты. За мутными стёклами желтели шторы. Отсюда не было видно, но я помнил, что во дворе за домом стоит летняя беседка. Раньше мы с Максом часто ходили туда — в гости к соседу. Купив в магазине пару бутылок, проводили в беседке вечера, слушая, как захмелевший старик Колебин рассказывает нам истории о своей молодости. Когда-то давно он был археологом. Объездил всю страну с экспедициями. Жил в балках да в палатках, пока не переехал в Рощу. Нашел себе здесь жену и вместе с ней поселился в доме на краю леса.
«Прям как и мы с Лидой теперь» — мелькнула мысль.
По коже будто провели невидимым пёрышком. Мне показалось, что из соседского дома кто-то смотрит. Я попытался разглядеть что-нибудь в окнах, но шторы там висели плотно. К тому же, подводило зрение. Очки я забыл на тумбочке, когда выходил утром из квартиры. Не критично, конечно. У меня было минус полтора, и очки я надевал только, когда садился за руль, но теперь мелкие детали размывались на расстоянии. Глаза быстро устали. Я помял пальцами переносицу и сел обратно на кровать.
Несмотря на приоткрытое окно, в доме было всё так же жарко. Батареи топили на полную. С одной стороны, подумал я, центральное отопление — это конечно, хорошо. Меньше возни. Но с другой, духота здесь порой невыносимая.
На лице вновь выступила испарина. Я полез во внутренний карман ветровки, чтобы достать платок, и пальцы вдруг наткнулись на какой-то кубик.
 Это была коробка с серьгами. Чёрт, ну конечно! Совсем забыл про них…
«Подарить сейчас или дождаться ужина?»
Поразмыслив, я крикнул:
— Лида!
— Что? — донеслось снизу.
— Смотри, что нашёл!
— Сейчас, подожди…
— Лида, это срочно! Ты должна увидеть!
Расслышал тихую ругань и улыбнулся. Нет смысла ждать вечера, подумал я. Мне показалось глупым поздравлять Лиду с днём свадьбы в самые последние часы праздника.
— Господи, кто строил эту дебильную лестницу? — проворчала Лида, поднявшись.
Я сделал вид, что не расслышал упрёка. Эту лестницу тоже делали мы с Максом.
— Смотри, что под кроватью лежало.
— Что там?
— Ну ты взгляни.
Лида подошла ближе, прищурилась, пытаясь разобрать в тусклом свете, что именно я ей протягиваю. Потом её взгляд упал на знакомый логотип ювелирного магазина. Лида невольно раскрыла рот совсем, как ребёнок. Она схватила коробочку и нетерпеливо раскрыла.
— Андрюша! — Лида запищала от радости и кинулась меня обнимать.
— С двенадцатой годовщиной, царевна.
— Они восхитительные! Просто восхитительные! Я обожаю тебя, кот!
Она поцеловала меня несколько раз, потом вытащила серьги из коробочки и тут же начала их примерять, предварительно вытащив старые гвоздики из ушей. Когда серьги были на ней, я понял, что угадал с подарком. Английские замочки были созданы для Лиды. Рубины переливались на свету, как два волшебных огонька, обрамленные лунным сиянием, и идеально подходили к её янтарным глазам.
Лида подбежала к шкафу. Открыла дверцу, чтобы взглянуть в зеркало… И закричала.
Она шарахнулась назад. Взмахнула руками.
Я вскочил, чтобы подхватить её, но Лида уже успокоилась. Закрыв глаза, она держалась рукой за спинку кровати и глубоко дышала.
— Закрой…
— Что?
— Закрой шкаф.
Я закрыл. И тут же почувствовал, как в воздухе потянуло сыростью — сильно, нестерпимо. Мне пришлось распахнуть окно настежь. Сентябрьский ветер хоть и не сразу, но всё же прогнал запах болота из комнаты.
— Пойдём вниз, — сказала Лида. — Хотя нет… постой.
Она подошла к сумкам и достала оттуда чёрный пакет.
— Теперь пойдём. Не хочу здесь.
Мы спустились в гостиную. Сели за стол. Примерно с полминуты мы молчали, а потом я не выдержал и спросил:
— Там была она?
Лида сглотнула ком, прикрыла глаза и кивнула несколько раз.
— Она всегда там. Просто сейчас… — Лида подумала, а затем махнула рукой. — Ладно. Забудь.
— Говори. Ты сама просила не избегать.
— Давай потом.
— Лида.
— Что?
— Ты хочешь, чтобы я говорил с тобой прямо. Это должно быть взаимно.
Лида выдохнула и опустила на секунду ресницы.
— Ладно. Ты прав.
— Что ты видела?
— Её.
— Почему закричала?
— Она была рядом. За плечом. Держала за волосы.
Меня передернуло. На секунду показалось, что за спиной Лиды я различил дымку, но видение тут же развеялось.
— Раньше было не так?
Лида отрицательно покачала головой.
— Не знаю, кот. Возможно…
— Что возможно? Говори.
— Возможно, у нас нет трёх дней.
Лида взглянула на меня виновато, устало. Так, словно просила прощения за неудобства, которые доставит мне её скорая смерть.
— Всё, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Хватит.
— Андрей.
Она схватила мою руку, не позволив вытащить телефон из кармана.
— Не надо, — сказала она тихо.
— Лид, я не могу сидеть и ждать. Нужно, чтобы тебя посмотрели врачи. Я позвоню Вике, и мы поедем в больницу. Это займёт от силы полдня.
— Андрей, — повторила Лида. — Не трогай телефон. Ещё мне не хватало твоей бывшей перед смертью.
— При чём тут бывшая? Вика — врач. Она договорится, чтобы тебя посмотрели быстро. Отпусти, пожалуйста, руку.
— Не отпущу. Ты не имеешь права решать за меня.
— Решать что? Жить тебе или умирать? Извини, родная, это касается и меня тоже.
Я стряхнул её ладонь и достал телефон.
— Андрей. Не надо.
Она попыталась вырвать у меня сотовый, но сделала это неловко, и телефон упал на пол. Я выругался. Поднял. Лида снова схватила меня, не давая набрать номер.
— Успокойся! — повысил я голос.
— Не звони. Слышишь? Не звони ей.
— Господи. Что за детская ревность?
— Это не ревность.
— А что тогда?
Лида не ответила. Она отпустила мои руки, но встала вплотную, дрожа от напряжения. Уголки её губ вздрагивали. Пальцами она нервно теребила юбку.
— Пожалуйста, не звони, — сказала Лида спокойным, но тихим голосом.
Я опустил глаза. Мне было больно и стыдно. Я понимал, что не должен спорить с ней — в такое важное время, когда каждая минута, проведенная вместе, стоит дороже золота. Но я не мог отпустить.
— Послушай… Милая. Давай просто съездим в больницу. Если хочешь, сделаем это не через Вику. Пока будем ехать в город, я найду частную клинику. Обещаю, если врачи скажут, что ничего сделать нельзя — вечером мы уже будем здесь.
— А если скажут, что можно?
Я промолчал. Лида давила меня взглядом, ожидая ответа.
— Если скажут, что можно… — я вздохнул. — Будем решать.
Лида посмотрела в сторону и покачала головой. Я хорошо знал этот жест. Жест разочарования.
— Потеря времени, — сказала Лида. — Дело не в Вике. И не в ревности. Я просто не хочу бессмысленных катаний туда-сюда.
— Лид…
— Может, я вообще не больна? С чего ты взял, что я умру именно от болезни?
— Ты не умрёшь.
— Андрей, хватит.
— В этот раз всё будет по-другому.
— Хватит, пожалуйста! — голос жены сорвался. Лида была близка к тому, чтобы расплакаться. — Прошу тебя… Мы это проходили…
Я взял её за руку. Притянул к себе.
— Пожалуйста, успокойся. Просто прошу тебя: не сдавайся.
Я приподнял руку, в которой держал телефон. Разблокировал экран…
Лида вдруг дернула плечами и разрыдалась. Она оцарапала меня, пытаясь выхватить мобильник. В конце концов ей это удалось. Лида крепко сжала телефон. Шагнув назад, она замотала головой.
— Нет, нет, нет! — повторяла она, как заведенная. — Ты не сделаешь этого снова. Мы это проходили!
— Лида. Приди в себя!
— Хочешь забрать последние дни? Как тогда?! В прошлый раз ты так и сделал.
— Послушай меня…
— Она просила отвести её в зоопарк! — Лида закричала. — А ты увез её в больницу! Мы должны были гулять с ней, смотреть на слонов, которых она мечтала увидеть! А не заставлять её терпеть уколы. Ты этого хочешь? Этого? Хочешь, чтобы меня так же истыкали иглами? В день нашей свадьбы?
— Чёрт, да прекрати ты истерику!
— Не смей звонить. Я запрещаю тебе! Слышишь? Запрещаю забирать мои дни. Всё равно никуда не поеду. Что ты им скажешь? «Моя жена скоро умрёт. Не знаю от чего, но сделайте что-нибудь»? Не будь идиотом! Дай мне спокойно пожить. Дай подышать чистым воздухом. Я не хочу возвращаться в этот чёртов Красноярск. Не поеду ни в какую больницу. В этом нет смысла. Мы это уже проходили! Мы…
Сказать что-то ещё Лида уже не смогла, потому что дыхание её окончательно сбилось, и вместо слов она стала издавать нечленораздельные стоны. Лида кинула телефон на стол. Развернувшись, она дошла до дивана, села спиной ко мне и закрыла лицо руками.
Лида плакала тихо. Словно боялась, что её могут услышать на улице. Она пыталась остановиться — делала глубокие вдохи, но всё без толку, её грудь вновь и вновь сводило судорогой. Лида обхватила себя руками, стараясь успокоить дрожь. На секунду мне показалось, будто она просто хочет согреться.
Я вдруг понял, что должен немедленно обнять её. Успокоить. А ещё лучше взять тот шерстяной плед с кресла и укутать её с ног до головы. Спрятать от всего мира под клетчатой тканью. Так я и поступил.
Я укрыл Лиду пледом и прижал к себе. Сидя на диване, глянул в сторону стола, на котором лежал телефон. Затем глубоко вздохнул. И сдался.
Её слёзы были страшнее смерти.
Лида дрожала. Слабость её была незнакомой, непривычной, и от того особенно пугающей. За двенадцать лет я разучился видеть в Лиде хрупкую девочку, привык замечать только волю и силу в каждом её слове. В каждом жесте моей любимой ведьмы. А теперь она плакала на моих руках, и я вдруг понял, какого труда ей стоило оставаться спокойной всё это время.
Я вспомнил, как утром Лида сидела перед трельяжем и улыбалась, переглядываясь со мной в зеркале.
Она ведь не спала всю ночь. Видела в отражении смерть. И всё равно улыбалась ради меня. Она не хотела, чтобы я различил в её глазах страх, и поэтому держалась, лишь бы мне было легче.
Я прижал Лиду сильнее, а сам запрокинул голову. Глядя на выключенную лампочку, захотел завыть — громко, во всю грудь. Чтобы выплеснуть всю боль и отчаняие. Я держал Лиду на руках и раскачивался вместе с ней на диване, словно убаюкивая ребёнка. Вдыхая хвойный запах её волос, старался не замечать болотный смрад, витающий рядом.
Не знаю, сколько мы так сидели. В какой-то момент я вдруг обнаружил, что спина Лиды больше не вздрагивает. На секунду мне стало страшно, безумно страшно — как будто, я сорвался с обрыва. Но потом я увидел, что Лида всё ещё дышит.
Через мгновение Лида подняла голову. Пару раз шмыгнув носом, вытерла уголки раскрасневшихся глаз.
— Дай мне сигарету, — сказала она. — Пойдём, подышим.
Мы вышли на террасу и закурили.
Облокотившись на перила, смотрели на берёзовую рощу, сияющую золотом за двором. В воздухе пахло сеном и приторным запахом умирающих цветов.
— Пошли за грибами? — предложила Лида.
Её голос охрип, но уже не звучал надломленным.
— Прямо сейчас?
— Почему нет? Пока не стемнело.
— Можно, — кивнул я. — Только дай мне хотя бы часок. Нужно кое-что сделать.
— Кролика хочешь найти?
— И это тоже.
Ветер усилился. С берёз полетели листья. Они закружились в воздухе, словно сноп искр, складываясь в причудливый узор, и эта картина заколдовала меня на пару секунд.
— Для начала, — сказал я, очнувшись, — нужно снять все зеркала в доме.

Последнее висело в душевой комнате. Десять минут я ходил вокруг да около, прикидывая, как бы аккуратнее его отковырять от кафеля. Глянув в отражение, расстроился, когда заметил, что волосы на висках поседели ещё больше. «Молодость уходит, — подумал я. — Уже ушла…»
Выкинул дурные мысли из головы. Вернулся к делу. Решил рискнуть — отжать зеркало отверткой…
— Блядь!
Стекло лопнуло. Пара кусочков упала на пол. «Наверное, стоило делать это металлической линейкой» — мелькнула запоздалая мысль, но теперь-то терять нечего. Куплю новое.
Дёрнул отвертку. Зеркало треснуло пополам. Взяв в руки тряпку, я оторвал его от стены, но опять сделал это крайне неудачно. Зеркало с громким шлепком ударилось о пол и разлетелось вдребезги.
— Что у тебя там происходит? — крикнула Лида из гостиной, услышав грохот и мой трехэтажный мат.
— Всё хорошо, милая! Всё под контролем. Просто небольшая ссора с гравитацией.
Лида зашла в душевую, оценила масштаб разрушений и цокнула языком.
— Золотые руки. Узнаю тебя, кот.
— Оно слишком дерзко на меня смотрело, — сказал я, кивнув на разбитое зеркало.
 Лида улыбнулась.
— Иди, я подмету. Кстати, взгляни там. Ты кое-что забыл на журнальном столике.
Я недоуменно вскинул брови. Что я мог забыть?
В гостиной ждал подарок. Издалека показалось, что на столике лежит камень, но подойдя ближе, я понял, что это шкатулка. Чёрная, гладкая — она пахла лаком и древесиной. На крышке сияла серебряная надпись:
«Нет ничего кроме любви».
Я не сдержал улыбки. Это было название песни, которую я включал Алисе, вместо колыбельной. Я провел пальцами по витиеватым буквам. Вспомнил, как дочь засыпала под звуки ксилофона, гитары и скрипки, свернувшись клубочком в постели, прижимая к груди лучшего друга — Зайца.
Была лишь одна мелодия, которую Алиса любила так же сильно и трепетно. Она заиграла, когда я поднял крышку. Маленькие молоточки, скрытые в сердце шкатулки, зазвенели хрусталём, словно симфония падающих с неба звёзд. Это была «Für Elise».
Под сердцем укололо. В тот вечер, в больнице, перед тем, как Алиса в последний раз закрыла глаза, я соврал ей. Сказал, что как только она проснётся, мы научимся играть «Für Elise» на пианино. Алиса нахмурилась и поправила меня, сказав, что я неправильно произношу название пьесы.
«Ты же сам говорил!»
«Точно, прости. Хорошо, что ты напомнила, Лисёнок».
«А ещё мы завтра поедем в зоопарк и будем смотреть слонов. Правда, мам?»
«Конечно. Кстати, у нас с папой есть секрет, только никому его не рассказывай. Договорились?»
«Какой секрет?»
«Если хорошенько представить слонов, они обязательно придут к тебе в сон. Просто нарисуй их мысленно, и они появятся».
 «Пап, это правда?»
«Конечно».
«Тогда, извините, мне некогда. Я пошла смотреть. Спокойной ночи».
«Спокойной ночи, Лисёнок… Спи крепко и возвращайся к нам. Обязательно возвращайся…»
Она закрыла глаза, и я включил ей мелодию, которая играла теперь из сердца шкатулки. Короткую милую пьесу, которую мы так и не выучили на фортепиано. Нежную хрустальную пьесу, которую весь мир называл неправильно, и только мы втроём знали её настоящее название.
Она называлась «For Alice».

Шкатулка доиграла. В комнате стало тихо. Потом за спиной послышался шорох, я обернулся и увидел Лиду.
— С годовщиной, кот, — она наклонилась и шепнула мне на ухо: — нет ничего, кроме любви.
Я не знал, какими словами выразить нежность, которая вдруг захлестнула меня, закружила и сбила дыхание.
— Тшшш… — прикоснулась Лида к губам. — Можешь не говорить. Смотри, что тут есть.
Она провела пальцами по чёрной коробке, и, видимо, нажала на скрытую кнопку. Раздался щелчок, и дно шкатулки сначала приподнялось с тихим жужжанием, а затем повернулось, встав вертикально. Открылся потайной отсек. Там я нашёл фотографии.
— Лида… это…
 Слова отказывались возвращаться. Чем дальше я перебирал снимки, тем сильнее чувствовал, как в груди что-то сжимается и натягивается, словно пружины в шкатулке.
Их было двенадцать. По снимку на каждый год.
На первом Лида стояла в белом платье на фоне барельефных стен. Она улыбалась и щурилась, глядя на меня снизу вверх. Я держал её вытянутую ладонь и выглядел чуть смущенным. Как сейчас помню: это всё из-за той дурацкой нитки, торчавшей из погона. Вырядить меня в китель было идеей Лиды. «Я выхожу замуж за офицера. Так что слышать ничего не хочу. Ты — мой следователь, и на церемонии будешь в форме». На снимке это было незаметно, но я хорошо помнил, как та нитка выбивала меня из колеи. Голубая, тонкая, она торчала из просвета погона. Я постоянно косился на плечо, и в какой-то момент даже хотел достать зажигалку, чтобы оплавить изъян прямо посреди регистрации. А потом, когда мы с Лидой обменялись кольцами и поцеловались, Лида опустила голову мне на плечо. Всё выглядело так, словно она хотела выразить свою нежность, но затем Лида отстранилась и коснулась пальцами губ, будто поправляя смазанную помаду. Жена подмигнула мне, показав украдкой мизинец. На нём была эта чёртова нитка. Я с трудом не рассмеялся, когда понял, насколько ловко Лида всё провернула.
На второй фотографии была дата. Седьмое декабря. Здесь я сидел в белом халате и держал на руках крохотный свёрток. Рядом на больничной кровати лежала Лида. Она спала. Даже на фотографии было заметно, что в теле жены совсем не осталось сил. На шее выступали сосуды, рот был полуоткрыт, чёрные слипшиеся волосы беспорядочно разметались по наволочке.
Третий снимок был сделан в Роще. На фоне желтых берез, высокого забора и старой, ещё не снесенной избы, что досталась Максу в наследство от отца. Позже на её месте и был построен этот дом, в котором мы теперь гостили. Я вспомнил, что фотографию делал Макс — на новенькую мыльницу «Sony». Вспомнил даже, как он шутил что-то непотребное, пока мы с Лидой сидели за двором на лавочке, и послушно смотрели в глазок фотоаппарата. На руках Лида держала Алису — в желтенькой курточке, вязаной шапке, красных сапожках... В отличие от нас, дочь не смотрела в камеру, а с интересом изучала соседа, который тоже попал в кадр. Старик Колебин стоял, облокотившись на забор палисадника, щурился от солнца и, улыбаясь, показывал Алисе пальцами «козу».
Я взял следующую фотографию…
И в этот момент кто-то громко постучал в дверь.

Я стоял на крыльце и растерянно осматривался по сторонам.
— Что случилось? — спросила Лида.
— Здесь никого нет.
Лида повела бровью и посмотрела таким взглядом, каким обычно награждают человека, выдавшего очевидную глупость.
— А кто, по-твоему, должен быть?
— Эм… Ну…
Я растерялся. По пустому двору гулял ветер, сбивая в кучи опавшие листья.
— Наверное, показалось, — пожал я плечами.
 Закрыв дверь, я вернулся к шкатулке с фотографиями, как вдруг услышал во дворе шорох.
 Кто-то опять постучал.
— Да что за…
 Я подлетел к двери. Распахнул её и был готов обрушить на гостя тонну ругательств, но на крыльце вновь никого не оказалось.
— Кот, с тобой всё в порядке? — забеспокоилась Лида.
На мгновение я подумал, что это она подшучивает надо мной неведомым образом. Но чем дольше я глядел на жену, тем яснее видел её удивление. Лида не смотрела в сторону двери. Она смотрела на меня.
Я вдруг понял.
— Ты не слышала?
— Что?
— Стук в дверь.
— Что? — повторила Лида.
— Кто-то стучал.
— Андрей…
Я закивал собственным мыслям и стал ходить кругами по комнате.
— Кот! — окликнула Лида. — Всё в порядке?
— Там на улице… — я осёкся, потому что в дверь вновь начали ломиться. — Чёрт! Ты не слышишь?
Лида замотала головой, оглянулась, потом развела руками.
— Чего не слышу?!
— Кто-то стучит! Вот сейчас!
— Андрей…
— Да вот же!
Я распахнул дверь. Никого.
— Что за чёрт?! — выругался я и выскочил из дома.
Стал ходить по двору, заглядывая под каждый куст. Потом посмотрел на высокий забор, и внезапно догадался. Ну разумеется! Стучавший, наверняка, выскользнул на улицу!
За двором не было ни души. Я подумал, что схожу с ума. Оглядевшись, заметил около одного из домов велосипед — старенький, с красной облупившейся краской на раме. «Конечно! — воскликнул я в мыслях. — Никакие это не галлюцинации. Это ребятишки играются. «Стукалочку» сделали, да? Ну, сейчас найдём».
Вернувшись во двор, я начал осматривать дверь и выискивать нитку с привязанным к ней камнем, но, разумеется, никакой «стукалочки» не нашёл. Тогда я понял, что окончательно растерял смекалку, раз не могу сложить два простых факта: если бы стучали дети, Лида всё равно бы услышала.
Мысли запутались, переплелись. Без особой надежды я проверил сарай, баню и летнюю беседку. Потом зачем-то подошёл к заброшенному и заросшему крапивой колодцу и перегнулся через мшистые брёвна, чтобы убедиться, что там никто не прячется.
Из колодца несло болотом. Я невольно отпрянул. Появилось легкое головокружение, словно после утренней сигареты. Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, я сел на крыльцо, но тут же вскочил, потому что с улицы постучали в ворота.
— Какого чёрта?! — крикнул я и со всей силы пнул калитку.
Калитка ударилась о кого-то снаружи. Спружинила обратно. Незнакомец за забором взвизгнул, как поросёнок, и побежал в сторону леса.
— Стоять! — приказал я и выскочил на дорогу. Но не нашёл там никого. Только собственную тень.
Звуки, которые отчетливо слышались секундой раньше, исчезли. Ни визгов, ни шагов. Я прикрыл глаза ладонью, чтобы солнце не слепило, и посмотрел в сторону берёзовой рощи. Среди белых стволов увидел, как мелькнуло пятно. Через секунду понял: всего лишь взлетела ворона. Махнув крыльями пару раз, она скрылась в глубине осеннего леса.
Тогда я обернулся и хотел закурить, но пока доставал сигареты, невольно задержал взгляд на месте, где минуту назад стоял красный велосипед. И замер.
Со двора донесся голос Лиды:
— Кот, ты совсем сдурел?
Она вышла на улицу, кутаясь в пальто, и протянула мне куртку.
— Возьми. Если решил сходить с ума, то оденься хоть потеплее. Простудишься.
— Он исчез.
— Кто исчез?
— Велосипед. Он стоял там.
 Нацепив ветровку, я сделал пару шагов в сторону дома, где минутой раньше, клянусь всем на свете, стояла чёртова «Кама». С облупленной краской и металлическим звоночком на руле.
— Андрей, блин, куда ты пошёл?
— Погоди минутку…
Лида цыкнула языком и, вздохнув, вернулась в дом. Кажется, она была расстроена.
«Сейчас-сейчас… только проверю» — сказал я мысленно и зашагал туда, где видел красный велосипед. Подойдя к чужим воротам, я подпрыгнул пару раз и постарался заглянуть во двор, но забор оказался слишком высок. Тогда я просто подошёл вплотную, и, найдя щель между досками, посмотрел сквозь них внутрь, ни на секунду не задумавшись о приличиях.
Во дворе стояла старая серая иномарка, повсюду валялся строительный мусор. Никаких велосипедов, игрушек, качелей и детских бассейнов. Ничего, что могло бы указывать на то, что в доме живет ребёнок.
— Ладно… Всё равно разберусь, что за хрень.
Я отошел от забора. Спрятав ладони в карманы ветровки, нашёл там сигареты и закурил. Потом взглянул в сторону берёзовой рощи.
— Что б мне провалиться…
Металлический звоночек прозвенел в тишине.
В том месте, где заканчивалась дорога, и начинался лес, выглядывал из-за берёзы красный велосипед. Его держал старик, который прятался за деревом. Старик то и дело высовывался, проверяя, не заметили ли его, и когда в очередной раз показал лицо, то невольно поймал мой взгляд.
Это был Колебин. Худой, как скелет. С длинной бородой и спутанными волосами, падающими на дранный тулуп. Я узнал соседа лишь по сгорбленной фигуре — он всегда стоял чуть склонившись вперёд, словно на плечи ему давил невидимый груз. Кроме этой сутулости, в старике не осталось ничего от того человека, которым я его помнил. Жёлтый, иссохший — он напоминал мумию, вылезшую из склепа.
Заметив, что я на него смотрю, Колебин перестал прятаться за деревом. Он замер и уставился на меня, словно леший. Я понял, что старик меня не узнаёт.
— Валера! — крикнул я. — Здравствуй!
Старик не шевельнулся, будто и не услышал моего оклика. «Странно… — подумал я. — Может, оглох?»
Решив подойти ближе, я сделал пару шагов в сторону леса, но тут же остановился. Тревожное, липкое чувство расползлось в груди. Будто я провалился в болото, и вязкая вонючая жижа затягивала меня на дно.
Старик смотрел и не шевелился, словно вылепленный из воска.
— Валера! — вновь крикнул я. — Это ты стучал?
Колебин отрицательно дёрнул головой из стороны в сторону. Он сделал это подобно птице — резкими, отрывистыми движениями, а затем снова замер и продолжил наблюдать за мной.
В спину мне подул сильный ветер, вырвал из руки сигарету. Холодный порыв поднял пыль с дороги, зашумел травой, но долетев до березовой рощи, внезапно оборвался, будто наткнувшись на невидимую стену. Ветви на ближних березах качнулись, а те деревья, что росли за спиной Колебина остались недвижимыми. Спутанные волосы старика тоже не дрогнули. Мне почудилось, будто сосед и вся берёзовая роща за ним были нарисованы.
Я подошёл ближе. Остановился около нашего с Лидой дома.
Старик сделал шаг назад, потянув за собой «Каму». Велосипедный звоночек задребезжал. Его металлическая трель пролетела над пустой улицей.
Когда эхо затихло, Колебин звякнул ещё раз.
Прошла пара секунд. Звоночек прощебетал снова.
И снова.
И так до тех пор, пока отдельные звуки не слились в единый вибрирующий стрекот, похожий на звон в ушах. Этот дребезжащий звон нарастал, надвигаясь на меня из леса, а затем я крикнул:
— Хватит!
И все звуки исчезли.
Старик перекинул ногу через раму велосипеда. Сгорбился над рулём. И уехал вглубь рощи на красной «Каме».
 
***
Чайная ложка бренчала на весь дом, словно корабельные склянки. Лида размешивала сахар.
— Набегался? — спросила жена, дуя на кипяток. — Может, объяснишь, что это был за цирк?
Она сидела за столом и смотрела на меня, чуть прищурившись. Солнце пробивалось сквозь окна, танцуя искрами в её стакане с чаем. Полуденный свет заливал гостиную. В доме было тепло и до безумия тихо — так же, как и пару часов назад, когда мы только приехали. Я сидел на диване, так и не сняв куртку, тонул в мыслях и смотрел, как в воздухе медленно кружат пылинки.
— Алло, кот? Ты меня слушаешь?
Лида постучала ложечкой по заварнику. Я вздрогнул и повернулся.
— Прости. Задумался.
Усмехнувшись, жена взяла стакан и осторожно сделала глоток — беззвучно и легко. Всегда поражался, как у неё получается не швыркать горячим чаем. Если б я так пил, то обязательно бы ошпарил язык.
— Ну так что? — переспросила Лида. — Объяснять будешь?
Я глянул мельком на входную дверь. Затем спросил:
— Ты правда не слышала стука?
— Не было никакого стука, Андрей.
— Был, — возразил я. — В нашу дверь стучали. А потом в ворота. А когда я вышел, то увидел соседа — он стоял в лесу и странно на меня смотрел, будто видел в первый раз.
— Какого соседа?
— Колебина.
— И что он хотел?
— Не знаю. Мне кажется, у него не всё в порядке с головой.
Лида прыснула от смеха.
— Что? — спросил я.
— Ничего. Просто забавно.
Лишь пару мгновений спустя я понял, почему развеселилась жена. Нелепая детская обида кольнула в груди.
— Это было по-настоящему, — сказал, нахмурившись.
Лида кивнула и вновь улыбнулась — одними краешками губ. Она посмотрела в сторону двери, задумалась о своём, забарабанив ногтями по стакану с чаем, а потом сделала ещё глоток и спросила:
— Ты чувствуешь её запах?
— Кого?
Лида указала взглядом в угол комнаты, где лежали снятые зеркала, накрытые покрывалом.
— Да, — ответил я, сообразив, о ком говорит жена. — С самого утра. Как и тогда, в ноябре.
Лида цыкнула языком.
— Паршиво.
— Почему паршиво?
— Думаю, ты слышишь знамения.
— Не понял...
— Стук в дверь. Знак о моей скорой смерти.
Лида допила чай и отодвинула стакан в сторону.
— Паршиво то, — сказала она, вздохнув, — что ты сходишь с ума вслед за мной.
Нахмурив брови, я вопросительно взглянул на жену. Она пояснила:
— Говоря проще, ты становишься колдуном.
С моих губ сорвался смешок. Опять она шутит, подумал я. Потом присмотрелся к выражению лица жены и понял — нет. Не шутит.
— Ты серьёзно сейчас?
— К сожалению, да.
— Почему к сожалению?
— Потому что у меня не осталось времени, чтобы всё тебе объяснить. Придётся тебе разбираться самому. А это бывает страшно.
Я поморщился и встал с дивана. Размял затекшие мышцы.
— Прости, Лид. Это какой-то бред.
Жена усмехнулась, словно ждала подобных слов.
— От слова брести.
— Что?
— Ничего, забудь.
— Чёрт, Лид… Я тебя не понимаю.
Остановившись у кухонной тумбы, я достал оттуда чистую кружку. Порывшись в шкафчике, нашёл пакетик растворимого кофе — открыл его, надорвав зубами. Высыпал содержимое, залив кипятком. Затем осторожно, чтобы не расплескать, подошёл к столу.
— Ладно, — сказал, усаживаясь напротив жены. — Давай-ка поподробнее. Что за знамения?
Лида сощурилась и усмехнулась. Я узнал это выражение лица. Тот самый взгляд, к которому мне так и не удалось привыкнуть за двенадцать лет. Казалось, будто жена смотрит насквозь, куда-то мне за спину и видит все мысли. Лукавый, острый, глубокий взор из-под приподнятых чёрных бровей, едва заметная складка над переносицей и тёмные пряди — вьющиеся и падающие на плечи.
— Здесь верю — там не верю, — сказала Лида. — Выбери прежде, чем слушать.
Я нахмурился. Её манера говорить вечно сбивала с толку.
— Можешь выразиться чуть яснее?
— Ты мечешься, Андрей. Мы живём вместе двенадцать лет, а ты до сих пор мечешься. Сегодня — веришь, завтра — нет. Я объясню тебе, но, если станешь упрямиться, мы впустую потратим время.
Я присмотрелся к глазам Лиды. На секунду мне показалось, что не узнаю их. Передо мной будто сидела чужая, незнакомая женщина — похожая на жену, только гораздо старше. Зрачки её были расширены, в уголках глаз собрались морщины. Губы стали тонкими, а щеки впавшими, как у старухи. «Ведьма…» — невольно пронеслось в голове.
Я отвёл взгляд и сделал вид, что задумался.
— Хорошо, рассказывай. Не буду упрямиться.
Конечно, это было лукавство. Лида права — остатки холодного, здравого атеизма никогда не умирали во мне. Двенадцать лет я прожил в одном доме с ведьмой и видел, как она лечит больных одним лишь словом, как безошибочно предсказывает чужую смерть, не раз испытал на себе колдовской дар, и сам чувствовал сырой запах реки, но всё равно, даже спустя столько лет — я до сих пор пытался найти объяснение всем этим безумным вещам. Что-то внутри противилось миру, в котором смерть имеет человеческий облик. Миру, в котором зеркала — не просто покрытые серебром стекляшки, а врата в другую реальность. В Навь. В Зазеркалье.
И всё же я хотел знать, что скажет жена. Поэтому соврал. Лида снисходительно покачала головой, а затем спросила:
— Не отпускает чистый разум?
— Не отпускает.
— Ничего… Скоро отпустит. Ты слышал про шаманскую болезнь?
— Вроде слышал. Не уверен, что помню точно. Лучше расскажи.
Лида кивнула.
— Это сумасшествие тех, кого касается дар, — сказала она. — В каждом народе свои колдуны, но все они проходят через этот этап. Когда кажется, будто в голове звучат голоса. Из темноты слышатся шорохи. По ночам приходят кошмары — такие правдоподобные, что невозможно отличить сон от реальности.
— Похоже на шизофрению, — сказал я, осторожно отхлебнув кофе.
— Она и есть, — согласилась Лида. — «Шизофрения» — значит «раскол мышления». То, что отличает таких, как я — видящих — от обычных людей.
— Ты никогда не рассказывала, что у тебя была шизофрения.
Жена рассмеялась, и наваждение, наконец, развеялось. Я снова узнал мою Лиду — хрупкую, нежную, златоглазую. Совсем не похожую на колдунью из древних сказок.
— Давай так, — сказала Лида. — С точки зрения врачей-бюрократов, никаких расстройств у меня не было. Потому что никто мне их не диагностировал.
— Всегда знал, что у следаков и врачей один взгляд на мир. Если чего-то нет на бумаге — значит, нет и в реальности. Ну а если серьёзно? У тебя была болезнь?
— Конечно, — кивнула Лида. — Ещё в детстве. Сразу после того, как начались первые месячные. Сначала мне просто снились кошмары. Потом начала слышать голоса, которые звали за собой. Мне повезло, потому что рядом была бабушка, которая знала, что происходит.
— Баба Надя? — догадался я, вспомнив прошлые рассказы жены.
В памяти всплыл снимок из фотоальбома — старушка в чёрном платке, сидевшая на завалинке дома. Половину её лица скрывали огромные очки, линзы которых были толщиной с бутылочное донышко.
— Она, — кивнула Лида. — Я просыпалась с криками каждую ночь, и мама решила отвезти меня к бабушке, чтобы полечить... Самое яркое, что я помню, — это, как мы с бабушкой остались одни на кухне. Бабушка подошла к печи и бросила в неё полынь. Потом сказала, чтобы я закрыла глаза и слушала, как она шепчет.
— Кто шепчет? Бабушка или печь?
— Полынь.
— Полынь шепчет?
— Да. Бабушка сказала, что она заговорит со мной. Не перебивай.
— Хорошо. Прости.
Я отхлебнул кофе и подвинулся ближе к столу. Раньше Лида никогда не рассказывала о том, как стала ведьмой. Я думал её дар — это что-то врождённое, появившееся само по себе. Подобно дыханию, которому никто не учит младенцев. Просто потому что природа уже всё сделала за людей.
— Я сидела с закрытыми глазами, — продолжила Лида, — и вдруг услышала голос из печки. Он был тихий, далёкий… Как будто я стояла посреди поля, а впереди был лес, и из него меня звала женщина. Она звала меня по имени. И чем дольше я слушала голос, тем сильнее забывала, что на самом деле сижу на кухне. Мир, как будто дрогнул, растворился и стал мягким, как в сновидениях. Мне казалось, я могу лепить из него фигурки, словно из пластилина, менять его, как хочу. Могу изменить погоду, чужие мысли, настроение, память… Даже саму себя. Захочу — сотру своё отражение, и никто никогда меня не найдет. Захочу — нарисую маску, и никто меня не узнает.
Лида повела ладонью, будто снимая с воздуха невидимую паутину.
— А потом всё закончилось. Бабушка хлопнула в ладоши у меня над ухом, и я снова оказалась в доме. Сидела на табурете и чувствовала себя такой взрослой, будто давно закончила школу и институт. Бабушка сняла очки. Посмотрела мне в глаза и спросила, чувствую ли я силу. Я сказала, что да. Во мне было столько света… Мне казалось, если я выйду на улицу ночью, то буду сиять, словно светлячок. Бабушка напоила меня чаем и сказала, что всё увиденное — правда. Ещё она сказала, что если я захочу, то смогу летать. И вообще, делать всё, что придёт в голову.
— Не припомню, чтобы ты летала, — не удержался я.
— А ты и не можешь помнить, — спокойно ответила Лида. — Ты в это время спишь.
— Окей, допустим, — усмехнулся я. — И что было дальше?
Лида подняла ладонь, оттопырив два пальца — указательный и средний. Я вспомнил, что такой жест видел у святых на иконах. Прикоснувшись пальцами к моему виску, Лида сказала:
— Всё, что мы видим, выбираем мы сами. Именно это бабушка пыталась донести до меня в последующий месяц, — Лида убрала руку. — Она говорила мало. Обычно приходила наутро и спрашивала, что мне снилось. А вечерами заставляла читать Библию.
Я удивился и переспросил:
— Библию?
— Да.
— Что-то не понимаю… Как можно совмещать христианство и колдовство? Разве церковь не осуждает таких, как вы?
— Осуждает, — кивнула Лида. — Но бабушка не была христианкой. Точнее, была… но не такой, как требует церковь. Если изложить суть в одной фразе, то по мнению бабушки, Писание — это и есть лучший учебник по колдовству.
Мои брови поползли вверх.
— Честно признаться, такого ещё не слышал.
— Потому что мало читал, — улыбнулась Лида. — Идея не нова. Всё сводится к понятию веры и к тому, как мы воспринимаем реальность. «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей «перейди отсюда сюда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас».
— Это из Библии?
— Да. От Матфея.
— Чёрт, почему ты не рассказывала об этом раньше? Это интересно.
— Не было нужды, — пояснила Лида. — Так вот, возвращаясь к шаманской болезни и вере…
— Подожди. Сделаю ещё кофе. Тебе долить?
— Да, пожалуйста.
 Лида подвинула мне опустевший стакан. Я быстро налил жене чая, себе размешал кофе, и тут же вернулся к столу, предвкушая продолжение истории.
— Спасибо, — кивнула Лида, остужая кипяток.
— Шаманская болезнь, — напомнил я.
— К ней и веду. Но прежде хочу, чтобы ты ответил на вопрос. Как думаешь, почему мы не помним детства?
— Эм… не знаю. Я своё помню.
Лида покачала головой.
— Не так выразилась. Я имею в виду не школьные годы, и даже не время, когда нам было по пять-шесть лет, а самое-самое начало. От момента рождения и дальше — до первого воспоминания.
— Честно говоря, я как-то думал об этом, но не нашёл ответа.
— Даю подсказку, — сказала Лида. — Вспомни самое-самое раннее, что сохранила твоя память. Какой это был день?
Я задумался. На секунду даже прикрыл глаза, мысленно отматывая жизнь назад. Наконец, память выдала картинку.
— Это был вечер в деревне, — ответил я. — Зима или лето — не могу сказать. Мы с двоюродной сестрой сидели в комнате и играли в какие-то деревянные фигурки, а родители были в зале. Помню, что я спорил с сестрой. Она доказывала, что мне три года, а на самом деле мне было четыре. Я пытался ей это объяснить, но она не верила. Пока я не позвал отца.
Лида улыбнулась.
— Как думаешь, — спросила она, — что здесь самое важное?
— То, что я говорил про свой возраст?                                               
— Почти. Немножко глубже.
— То, что я спорил?
Лида отрицательно покачала головой.
— Ещё подсказку, — попросил я.
— Никаких подсказок. Ты и так почти ответил.
Я задумался, но ничего толкового в голову так и не пришло. Сдаваться не хотелось, поэтому я схитрил:
— А твоё первое воспоминание? Какое оно?
— Мы с мамой гуляли по парку, и я попросила её купить мороженное.
Вот как… Я озадачился. В наших с Лидой детских образах не было ничего общего.
Или всё-таки было?
— Ну хорошо… — начал рассуждать я. — И там, и там фигурируют родители. Но дело не может быть в них, ведь иначе все сироты страдали бы амнезией. Значит, главное в чём-то другом…
 Меня вдруг озарило:
— Ага! Кажется, я понял.
— И?
— Дело в том, что мы умели говорить.
Лида улыбнулась и одобрительно кивнула.
— Да, — сказала она. — Молодец. Только, если точнее, не говорить, а понимать значение слов. Многие дети начинают говорить поздно, но понимают всё, что говорят им взрослые. А если копнуть ещё глубже, то речь идёт даже не о словах, а о смыслах. Есть глухонемые, для которых мир так и остаётся безмолвным всю жизнь. Но даже они учатся общаться — языком жестов.
— Я понял. Речь идёт о речи. О языке.
— Именно, — согласилась Лида. — Мы можем запомнить себя лишь в тот момент, когда можем себя осознать. А осознать мы способны себя, только когда у нас появляется возможность себя описать. Для этого нужен инструмент. Язык. Спроси у любого человека, и каждый тебе ответит, что его первое воспоминание появилось не раньше того момента, когда он освоил язык.
— И как это соотносится с верой и колдовством?
— Очень просто, — сказала Лида. — «В начале было Слово».
— «И Слово было у Бога, и Слово было Бог». Это я знаю. От Иоанна.
Лида чуть улыбнулась и опустила ресницы в знак одобрения.
— Умница, — сказала она.
Я в ответ лишь нахмурился.
— Всё равно не улавливаю связь. При чём тут шаманская болезнь?
— Бог, создающий реальность — это Слово. Язык. Речь. Логос. Называй, как хочешь. Реальность, которую мы видим и осознаём определяется теми смыслами, которые мы привыкли использовать. Говоря иначе — теми инструментами, которые мы выучили в детстве. Вспомни известный факт: у младенцев гениальная способность к изучению языков…. Младенец приходит в этот мир словно чистый лист. А если ещё точнее — он сам создаёт привычный видимый мир, изучая язык. И до тех пор, пока младенец не разделил Логос на части — на смыслы, на отдельные слова и знаки — он не может осознать себя, и поэтому мира, который видим мы с тобой, для него просто не существует. Младенчество — это глубокий сон, в котором у человека нет памяти. Просто потому что запоминать нечего. Смыслов-то нет. Улавливаешь?
— Смутно. Но продолжай.
— Мир младенца меняется по мере того, как он изучает язык. За фазой глубокого сна, где всё едино, следует тягучая, медленная реальность. Реальность, в которой всё переплетено друг в друга и исходит друг из друга — как в тех снах, которые мы порой запоминаем. А затем младенец окончательно дробит мир на части, раскалывая его на отдельные смыслы-осколки. Одним из таких осколков становится он сам — его самосознание. С этого момента младенец постепенно теряет единство с миром, и уже не видит его, как что-то цельное. Младенец отделяет себя от мира, и становится тем, кого мы называем «нормальным человеком».
— Кажется, я понимаю, к чему ты клонишь. Шаманская болезнь — это путь обратно?
— А ты не так безнадёжен, — похвалила меня Лида. — Шаманская болезнь — это сумасшествие. Но сумасшествие лишь для «нормальных людей», тех, чьи мозги настроены на одну волну — на одни смыслы. Колдуны отличаются от нормальных людей тем, что могут путешествовать между уровнями восприятия. Ну ты помнишь, как в тех легендах про шаманов, которые летают между мирами. Проблема в том, что «нормальные люди» представляют себе это как реальное путешествие — сел на метлу и улетел в преисподнюю. Разумеется, всё не так. Когда шаман бьёт в бубен или окуривает себя травами, он делает это лишь для того, чтобы изменить собственное восприятие. Он настраивает свой мозг на другую волну, чтобы вновь вернуться в то детское состояние, когда мир ещё не был разделён на отдельные слова-осколки. Но иногда, случается так, что путешествие происходит неосознанно. Когда другая реальность сама зовёт человека. Это происходит после сильного переживания, стресса — короче, после чего-то неожиданного, что подрывает основы мира, в котором человек привык жить. И тогда человек на секунду перестаёт верить в обыденную реальность, и начинаются чудеса. Человек, сам того не замечая, оказывается в том состоянии, которое обычно предшествует сну. Когда появляются голоса в голове. Знамения…
— Или стук в дверь, — понял я.
— Да, — сказала Лида и вновь указала взглядом в сторону зеркал. — Вспомни себя. Когда ты начал чувствовать её запах?
— После того, как ты вылечила мне палец.
— А раньше? Ты ведь никогда этого не ощущал, верно?
— Верно.
— Но когда ты поверил, что я — не шарлатанка, что я действительно обладаю даром, то ты, мой серебряный, поверил в другую реальность. Ту, в которой девушка в белых одеждах является в зеркалах. Ту, в которой я могу исцелять людей силой Слова. По сути, ты заболел шизофренией. Твоё сознание раскололось. Ты видел привычный мир, но одновременно на мгновение возвращался в состояние сновидения, транса. В то состояние, в котором ты жил во младенчестве.
— Но тогда получается, всё это не по-настоящему, — сказал я. — Все эти девушки в отражениях, стуки в дверь — всё это лишь иллюзия. Игра нашего ума. Галлюцинация.
Лида усмехнулась.
— Ты действительно мыслишь как следователь. Или как врач-бюрократ. Только они не признают реальность фактов, существующих за пределами бумаги. А ты отрицаешь то, что происходит за пределами обыденного восприятия. Кто сказал, что реальность, в которой ты привык жить, менее иллюзорна, чем та, в которую ты возвращаешься каждую ночь в сновидениях?
— Сон — нереален.
— Почему?
— Потому что, когда я проснусь, его больше не будет.
— А когда ты уснёшь или умрёшь, то не будет мира, в котором находишься сейчас.
— Для меня — да. Но не для всех остальных.
— Ошибаешься, мой родной. Всех остальных тоже не будет.
Я задумался на пару мгновений. Потом ухмыльнулся и сказал:
— Чёрт. Это словоблудие, но очень ловкое. Из тебя бы вышел хороший юрист.
— Знаю. Но одного в нашей семье достаточно, — ответила Лида. — Я приведу тебе ещё пример. Мушки перед глазами. Почти каждый человек хоть раз их видел. Такие мутные прозрачные червячки, которые мешают жить, если обращать на них внимание.
— У Макса были такие, — вспомнил я. — Он рассказывал. Вроде как они прошли сами.
— На самом деле нет, — ответила Лида. — Просто Максим перестал замечать их, и в его реальности они исчезли. Это скажет тебе любой офтальмолог: единственный способ излечиться от мушек — это забыть о них. Сознание само выбросит их из твоего мира. Так происходит и со всем остальным. В детстве ты видел и слышал то, что теперь кажется тебе нереальным. Но со временем ты перестал замечать все эти знамения... До тех пор, пока в твоей жизни не появилась я.
— Вечно от вас, женщин, одни неприятности.
— Так-так… — Лида цыкнула языком. — Пожалуй, отдам тебя феминисткам за такие фразы.
Я поднял ладони, признавая ошибку.
— Вот только давай без угроз.
— Извиняйся.
— Лида…
— Я говорю, извиняйся. Иначе напишу предсмертную записку, что это ты меня довёл.
— Хорошо-хорошо. Извините, уважаемая жена.
Лида ухмыльнулась.
— Извинения приняты.
— У тебя случайно родственников с Кавказа нет?
— Мой двоюродный дедушка был осетином.
— Оно и видно. Замашки дедушкины.
Я сказал это, и вдруг мне стало стыдно. Шевельнулось чувство вины, когда я понял, что только теперь — спустя двенадцать лет брака — впервые узнаю о дальних родственниках жены. «Она скоро умрёт, а мы ещё не рассказали друг другу столько вещей. Сколько времени было… Сколько часов мы могли провести за разговорами вместо того чтобы ссориться по мелочам».
Я постарался собраться с духом, понимая, что если позволю теперь сожалениям взять верх, то лишь испорчу момент. «Не ной, — приказал себе. — И не сдавайся. Мы ещё поборемся с ведьмой из зеркала».
— Так вот, возвращаясь к теме, — продолжила Лида. — Насчёт путешествия между мирами.
— Слушаю внимательно.
Лида не заметила моей перемены настроения. Либо сделала вид, что не заметила. Она смотрела всё с той же хитринкой во взгляде и рассказывала свою историю:
— У моей бабушки были очки. Толстые такие, несуразные.
— Помню, — кивнул я. — Видел на фотографии.
— Каждый раз, когда бабушка начинала лечить, она снимала их и убирала в сторону. Раньше я думала, что она делает это потому, что её взгляд обладает силой. Как в том фильме помнишь? Про мутантов.
— Люди Икс что ли?
— Ага. Там был такой красавчик, который лазером из глаз стрелял.
— Его звали Циклоп.
— Он самый. Он вечно носил очки, чтобы кого-нибудь случайно взглядом не убить. Вот примерно так я себе представляла бабушку.
— Бабушка — мутант. Дедушка — кавказец. Опасная у тебя родня.
— Говоришь так, будто только сегодня об этом узнал. Ну а если серьёзно… Дело, конечно, не в самом взгляде. А в том, как бабушка видела мир. Видишь ли, в чём соль. Самое трудное — это научиться переходить из одного состояния в другое. И остаться при этом — «нормальным». То есть иметь возможность вернуться.
— Чёрт... Ты опять меня запутала.
— Я в том смысле, что нужен якорь... Не понимаешь?
— Не-а.
Лида тяжело выдохнула. Затем сказала:
— Ну ладно. Объясню проще. Помнишь, когда мы до свадьбы снимали квартиру, у нас был старенький телевизор, который показывал только два канала? И на втором канале вечно были помехи…
Она не договорила. Потому что на журнальном столике вдруг сама собой заиграла шкатулка. Мы с Лидой переглянулись.
— Это мне тоже мерещится? — спросил я.
— Не тебе одному.
Моторчик крутился. Симфония Бетховена звенела в тишине, словно из другого мира. Переливалась серебром звуков.
— Ты подводила?
— Нет.
— Я тоже нет.
Шкатулка доиграла до середины. Как раз до того момента, когда партия становится быстрее, — и вдруг замолкла. А затем начала играть снова. С первой ноты. Словно кто-то остановил механизм и подкрутил его обратно в начало.
Лида вскочила, подбежала к журнальному столику. Захлопнула крышку. Затем посмотрела в лакированное дерево и, закричав, отбросила от себя шкатулку.
— Прочь! Прочь!!!
Лида отшагнула и упала на диван, размахивая руками. Она судорожно водила по волосам, словно снимала с них паутину. Отряхивала одежду от невидимой грязи.
Я подбежал.
— Прочь! Я сказала, прочь!!!
— Лида! Это я!
Она с размаху зарядила мне ладонью в лицо. Попала обручальным кольцом по скуле. Морщась от боли, я попытался схватить жену за руки, но это оказалось не так-то просто. Глаза Лиды были выпучены, рот перекошен. Она не видела меня.
— Лида, это я! Андрей!
Наконец мне удалось скрутить её и придавить телом к дивану. Ещё пару секунд она дергалась, пытаясь меня скинуть, а затем вдруг затихла. Её спина задрожала. Я понял, что Лида вновь плачет.
— Не смотри туда, не смотри, — начал я шептать ей на ухо. — Ты не умрёшь. Вот увидишь, мы что-нибудь обязательно придумаем. В этот раз она не победит. Отстоим тебя. Слышишь, милая? Мы тебя вытащим.
Лида не отвечала, а просто всхлипывала, уткнувшись лицом в диван. Я прижимал её к себе и мысленно просил помощи. Сам не знал у кого. Возможно, в тот момент я говорил с миром. С его невидимой и вездесущей силой, что дрожала в воздухе — в каждой подсвеченной солнцем пылинке. Неожиданно для себя я почувствовал, как вибрация мира пронизывает меня снизу вверх. Как свет поднимается от поясницы к плечам. Тогда я понял, что говорю с силой, которую люди называют Богом.
Тепло родилось из молитвы. Из веры в то, что я не один. Свет прошёл сквозь меня и полился через руки в тело жены. Это было странное незнакомое чувство — будто на подушечках пальцев заискрились невидимые электрические разряды.
 Не знаю, сколько это продолжалось, но в какой-то момент я вдруг понял, что Лида больше не плачет. Она стихла и уснула в моих объятьях.
Я прислушался...
Дышит.
«А большего и не надо, — успокоился я. — Поспи милая. Поспи... Сегодня она тебя уже не достанет».
Никогда в жизни я не чувствовал себя таким сильным. Укрыв Лиду пледом, посмотрел в пустоту гостиной и медленно произнёс:
— Даже не смей подходить. Её время не пришло.
Болотный смрад пролетел по комнате. Приблизился, но тут же откатился обратно, ударившись о невидимую стену света.
— Я сказал, уходи. Ты явилась слишком рано.
Окно распахнулось. Холодный ветер пронесся по комнате, сбросив с журнального столика фотографии. Я бережно собрал их в стопку. Положил в карман. Почувствовал что-то липкое на пальце и понял, что это кровь. Видимо, поранился обо что-то, пока прижимал к себе Лиду,
Вытер палец о джинсы и осмотрелся по сторонам, прислушиваясь к ощущениям. Запах реки исчез.
«Только на время, — подумал я. — Ну и пусть. Это лишь первый шаг».
Убедившись, что Лида спит, я вышел на крыльцо покурить. Глянул на ладони. Ожидал, что они будут трястись, но нет. Не было даже капли волнения, словно всё шло своим чередом.
«И давно ты привык к колдовству?» — спросил у себя мысленно.
— В день, когда женился на ней, — ответил уже вслух. И не узнал собственного голоса.