Сигарета потухла. Я бросил окурок перед собой и затоптал ботинком.
«Засиделся, — мелькнула мысль. — Нужно идти за продуктами».
Продравшись сквозь заросли крапивы обратно за двор, я обернулся и ещё раз окинул колебинский пятистенок взглядом. «Странное всё-таки чувство. Смотришь на избу, и будто в землю проваливаешься».
Из леса налетел холодный ветер. Пробежала по телу дрожь. Вновь защекотала тревога. Прежде чем идти в посёлок, я решил, что нужно заглянуть домой — проверить всё ли хорошо с Лидой.
Она спала на диване — там же, где я её успокаивал. Лежала на боку, зажав подушку между коленями. Я осторожно сел рядом и поправил сбившийся плед. Затем погладил Лиду по голове — нежно, едва касаясь волос. Лишь бы не разбудить.
«Спи, родная, спи. Отдыхай. Я всё сделаю сам. На свете непременно есть способ победить смерть. И я найду его, обещаю».
Сердце кольнуло иглой. Совсем как тогда — под ветвями черемухи, у палисадника с желтыми бархатцами — в ночь, когда я пообещал Лиде, что приду за ней следующим вечером. Пообещал и не пришёл.
Чувство вины нахлынуло, словно нежданный ливень. Утопило душу, а затем так же быстро исчезло, оставив после себя лишь сырое чувство собственной никчемности. То самое паршивое ощущение, когда, попав под дождь, стоишь посреди улицы вымокший до нитки — жалкий и непохожий на человека.
«Возьми себя в руки, Андрей. Мечешься весь день, как подросток. На эмоциональных качелях солнышко крутишь».
Собрав остатки воли в кулак, поднялся с дивана и вышел на улицу. Но стоило шагнуть за двор, как я снова застыл у калитки. Застыл и понял, что боюсь оставлять Лиду одну. Мне мерещилось, что вот сейчас я уйду, пусть ненадолго, буду ходить по посёлку и искать кролика на ужин, а когда вернусь, Лида уже умрёт.
Пришлось зайти обратно в дом. Убедиться, что жена действительно дышит.
Затем снова вышел. Снова вернулся.
— Чёрт, — выругался еле слышно, чувствуя себя псом, привязанным к дому невидимой цепью. Лесным чертиком, чью тень прикололи к земле иголочкой.
Не зная, как погасить беспокойство, я начал ходить по комнате туда-сюда. Взгляд упал на шкатулку, валявшуюся на полу кверху дном. Взяв её в руки, сел за обеденный стол и начал вертеть шкатулку из стороны в сторону, пытаясь разглядеть что-нибудь в лакированном дереве. В отражении мелькали размытые очертания комнаты. Лестница, камин, дверь. Диван, на котором спала Лида. На секунду показалось, будто рядом с диваном в ногах у жены я вижу белое пятно… Но наваждение тут же развеялось, и сколько бы я больше не всматривался в поверхность шкатулки, ничего необычного так и не увидел.
Зато, когда обернулся, вздрогнул. Чёрный кот сидел на карнизе окна. Неотрывно следил за мной через стекло желтыми колдовскими глазами.
— Твою мать, — тихо выругался я, переводя дух. — Ты меня так в могилу сведёшь. Хватит пугать.
Кот наклонил морду чуть набок. Затем перевёл взгляд на Лиду. Или на кого-то рядом с Лидой.
— Видишь её? — спросил я шёпотом.
Ирис не ответил. Он спрыгнул на террасу, скрывшись из виду, а когда я открыл дверь и выглянул на улицу, кота уже и в помине не было. В голове шевельнулась безумная мысль: «А может, это ты в дверь и стучался?»
Чувствуя, что окончательно схожу с ума, я покачал головой. Накинув куртку, замкнул за собой дверь и отправился в посёлок. Подкуривая на ходу сигарету, решил, что нужно ещё раз позвонить Максу и узнать, где в Роще можно раздобыть кролика.
Номер друга оказался вне зоны действия. Уже почти убрав мобильник в карман, я вдруг задержал руку и задумался. Затем снова открыл телефонную книгу.
«Не стоит этого делать, — повторял я себе, пока палец прокручивал список контактов. — Ты обещал».
 Палец замер на букве «В». На душе стало так тяжело, что я даже оглянулся, вообразив, будто Лида может следить из окна. Я вёл себя, словно неумелый начинающий воришка, стыдясь греха, что вот-вот случится — того самого груза, что давил с самой зари. Я знал: это просто звонок. Всё ради общего блага. Всё, чтобы вырвать Лиду из костлявых пальцев той, что стоит по другую сторону зеркала. Я знал это… Знал и не верил. Потому что маятник под сердцем качнулся, когда прозвучал первый гудок. Груз потянул на дно, когда в трубке затихло, зашуршало, а затем прошелестело нежным:
— Алло.
Забытое чувство… Сладкая гниль, будто вкус перезревшего яблока.
— Привет, Вик, — сказал я. — Есть минута?
В трубке застыла тишина, прерываемая лишь глубоким, хорошо различимым дыханием. Я слышал, как Вика успокаивается. Связь была чистой. Никаких помех, что шуршали в телефоне полчаса назад.
— Да, конечно. Ты по поводу или так?
Я догадывался, какой ответ она хочет услышать. Знал, почему Вика говорит таким неестественно низким тоном.
Стараясь об этом не думать, сразу перешёл к теме:
— По работе. Нужен твой совет как врача.
Молчание…
Разочарование.
Вика ответила обычным, лишенным приторного шарма голосом:
— Слушаю. Что случилось?
Я огляделся по сторонам и прикинул, куда бы усесться, чтобы не разговаривать на ходу. Заметил у одного из домов качели. Подошёл и с горем пополам влез на узкое детское сидение, после чего оттолкнулся ногами от земли. Качели скрипнули… Звук из детства.
— Мне тут дело подкинули, — соврал я, не задумавшись. — Скажи, от чего может внезапно умереть человек?
И снова стыдливо-ошарашенное молчание в трубке. Наверное, не таких слов ждёт бывшая любовница спустя шесть месяцев с последнего разговора.
— Ты не подумай, — сказал я. — Никаких непотребных консультаций. Всё наоборот: у клиента умер родственник. А до этого вообще никаких симптомов. Следак и эксперты молчат. Решил у тебя уточнить: что это может быть?
— Как именно умер?
— Клиент не знает. Его минуту не было. Возвращается в комнату — там тело.
— Хм… ну вообще… — Вика как обычно растянула слово «вообще», превратив его в длинную звуковую макаронину, — если так сразу, то, скорее всего, сердце. Пароксизм фибрилляции предсердий или желудочков. Тромбоэмболия легочной артерии. Трансмуральный инфаркт. Всё это может привести к внезапной смерти.
Наверное, если б я позвонил ей в три часа ночи или наутро после Нового года, она всё равно ответила бы без запинки. Я не знал другого человека с такой же памятью. К слову, это была одна из причин, по которой Вику на дух не переносила Лида. Десять лет назад они учились в одной академии, на параллельных потоках, и если говорить честно, моей жене медицина давалась гораздо хуже. А если быть откровенным до конца, до уровня Викиных знаний Лиде было так же далеко, как если б она собралась лететь на Луну.
Правда, я не был твёрдо уверен, что Лида и впрямь не летает на Луну ночами.
— А скажи, вот к этим штукам, которые ты назвала, можно как-то проверить предрасположенность? Без обращения в больницу?
— Ну вообще… По клиническим определить вряд ли получится. Конечно, если это не хроническая недостаточность. Там да — могут быть и отдышка, и боли загрудинные. Но в целом — это внезапная катастрофа. Предугадать без ЭКГ очень сложно, — Вика замолчала на секунду, а затем спросила: — Ты курить так и не бросил?
Я оторопел на мгновение. Затем понял: «Она думает, я говорю про себя. Что ж, пусть думает. Так даже лучше».
— Не бросил.
— Зря.
— Знаю, что зря. Слушай, подскажи ещё вещь.
— Говори.
— Если случается вот такая ситуация... Что вообще делать?
— Скорую вызывать.
— Это понятно. А кроме?
— Дать аспирина таблетку. Нитроглицерин. И непрямой массаж сердца. Ты же бывший следак, вас этому не учили?
Голос Вики изменился и похолодел. Исчезли влажные, мурлыкающие нотки. Она злилась на меня. И не пыталась это скрывать. Пора заканчивать разговор.
— Учили, конечно. Просто забыл. Спасибо тебе за помощь. Надеюсь, не сильно отвлёк?
— Не сильно… — Вика замолчала. Я чувствовал, что на языке у неё крутятся жгучие невысказанные слова. — Была рада тебя услышать.
— Я тоже, Вик. Удачи.
Сбросил вызов — словно тлеющий уголёк из ладони скинул.
Ещё минута, и Вика обязательно сказала бы то, о чём говорить не нужно. Она бы сделала это мягко, сглажено — без претензий и просьб, но из-за её скрытого упрёка, я бы до вечера ходил с чувством вины. А мне нельзя возвращаться домой с таким грузом. Лида прочитает всё с полуслова. С одного неловкого жеста.
Закурив очередную сигарету, я отметил последнюю запись в истории звонков и нажал «удалить».

На выходе из аптеки мне встретился Лёпа-дурачок.
Пряча таблетки в карман, я поднял взгляд и увидел его — низенького, несуразного, в рваной китайской олимпийке. Он шёл пружинистой, даже чуть подпрыгивающей походкой по засыпанной песком улице и улыбался от уха до уха. Эту искреннюю щербатую улыбку не портила даже заячья губа, из-за которой Лёпе в своё время доставалось от рощинской шпаны.
— Дядь Дюха! Привет! — махнул он рукой, растопырив пальцы над головой. — Ты приехал! А где Алиска?
 — Привет, Лёп. Алиса в городе. Ей… в школу надо.
Я знал: он не поймёт правды. В мире Лёпы не было такого понятия, как смерть. Ему было около тридцати лет — этому чуть косоглазому, смешному мужичку, но умом Лёпа застрял в далёком детстве.
— Жалко… А ты мне, кстати, дядь Дюх, снился недавно. Ты мне вообще часто снишься. Ты и Алиска. Давненько не приезжал только, дядь Дюх. Хорошо, вот, теперь приехал. А раскраски привёз?
— Нет, Лёп, извини. Не взял.
— Эх, жаль… Есть цибарка?
Я протянул ему сигарету. Лёпа уселся на лавочку и, закурив, рассеянно посмотрел в мою сторону.
— А у меня лисапед украли.
— Что?
— Лисапед.
— А-а… велосипед. И кто украл?
— Ящерица украла.
— Кто?
— Ну ящерица. Из леса, — пояснил Лёпа. — У дядьки Валеры жила.
Я замер, недоуменно глянув на дурачка.
— У Колебина?
— Ага. Он её кормил, а она в лес его увела. И лисапед мой украла. Дядь Дюх, найди, а? Ты же милиционер. Я на этот лисапед всё лето копил. В магазине у Алека работал, ящики таскал. Хороший был лисапед. Красивый. Красный.
В голове снова закружились мысли. Присев на крыльцо аптеки, я недоверчиво окинул взглядом Лёпу, пытаясь понять, как далеко зашла его болезнь. Можно ли воспринимать его слова всерьёз?
— Ты сам-то эту ящерицу видел?
— Конечно! — кивнул Лёпа так резко, что показалось, сейчас голова отвалится. — Видел! Только не глазами.
— Не понял.
— Она меня обманула. Сказала, что губу вылечит и с мамкой научит разговаривать, если я ей кошку принесу.
— Чего?
— Ну кошку. У дяди Валеры чёрная ходила. Видел?
— Видел.
— Ну вот. Я её правда поймать не смог, больно шустрая. Нашёл другую, тоже чёрную. В пакет завернул и ящерице принёс. А ящерица давай меня ругать, что это не та кошка. Хотя пакет даже не открывала. Значит, что получается? Значит, сразу обмануть хотела, чтобы не лечить. Она ж не знала, какая там кошка, правильно?
— Правильно, — согласился я, окончательно запутавшись в рассказе дурачка. — И как эта ящерица выглядела?
— Как-как? Как ящерица.
— Понятно, — кивнул я. — А с кошкой что?
— Да ничего. Оставил в пакете и за грибами пошел. А потом смотрю, лисапеда нет. Ящерица украла.
— И где это было?
Лёпа помахал ладонью над головой, показав во все стороны сразу.
— Здесь.
— Где здесь?
— Ну здесь. В Роще.
— А кошку ты куда приносил?
— Дядь Дюх, ты дурачок что ли? Говорю же, Валере приносил.
— Ага… Понятно. А когда?
— Недавно.
Чувствуя, как голова идёт кругом, я потянулся к карману, чтобы покурить, но пачка оказалась пустой. Последнюю сигарету докуривал Лёпа.
— Так ты поможешь?— спросил дурачок. — Дядь Дюх, найди лисапед, а? Жалко лисапед.
Он говорил сбивчиво и невнятно, будто с набитым ртом. Сидел на скамейке, закинув ногу на ногу, и держал сигарету большим и указательным пальцем. Причем не за фильтр, а посередине, и, втягивая дым, опускал огонёк вниз — так, словно пил сок через трубочку.
— Хорошо, — согласился я. — Будет время, поспрашиваю. Может, кто видел твою ящерицу.
Лёпа махнул рукой.
— Да не… Так не получится. Никто её не видел. Только дядя Валера и я. Она под землёй прячется.
— Ты же сказал, что у Колебина живёт.
Дурачок замотал головой.
— Раньше жила. А потом дядю Валеру в лес увела и под землю спряталась. И лисапед мой украла. Ей, наверное, звоночек понравился. Хороший был звоночек. Она любит, когда звенит.
— Подожди, Лёп. Что-то я не понимаю. Ты сказал, что ходил к Колебину недавно. Правильно?
— Ага.
— А Колебин когда в лес ушел?
— Давно, — ответил Лёпа. — Только не сам ушёл. Его ящерица увела. И под землю спряталась.
— Это я уже понял. Так что, получается, она потом сама в дом приходила?
— Кто?
— Ящерица твоя.
— А-а-а, — понимающе мотнул головой Лёпа. — Не. Она под землёй сидит.
— Блядь...
Я поднялся с крыльца и сделал пару шагов туда-обратно.
— Лёп… Ты меня запутал совсем. В итоге, эта ящерица сейчас где? Ты знаешь?
— Ну так под землёй же!
— А где именно? Сможешь показать?
Дурачок поднялся со скамейки и начал мотать головой из стороны в сторону, будто пытаясь кого-то высмотреть. Заячья губа дрожала от волнения, Лёпа мялся и переступал с ноги на ногу. Затем дурачок глянул на меня и сказал:
— Не слышу, дядь Дюх. Где-то спряталась. Это всё потому что кошка не спит. Как кот уснет — проснётся змейка. Костерок сделаешь — она сама и придёт.
 «Понятно, — решил я. — Всё понятно... Идиот ты, Андрей. Устроил допрос блаженному. Времени ведь до хрена, правда? Подумаешь, дома жена умирает. Давай теперь будем велосипеды для дураков искать и по домам разваленным ходить. Это ведь именно то, что сейчас нужно».
Я пнул подвернувшийся под ногу камень. Затем с раздражением глянул на Лёпу. Он почесал грязную голову и продолжил тянуть сигарету, которая уже истлела до фильтра, потом что-то сказал себе под нос и сел обратно на скамейку. Прищурился от солнца. Улыбнулся.
От вида его щербатой улыбки с заячьей губой раздражение угасло, сменившись жалостью.
— Хорошая погодка, тепло... Правда, дядь Дюх?
— Правда, Лёп.
— Это потому что лягушки на болоте квакают. Когда лягушки перед змеиной Пасхой квакают — они солнышко зовут. Мне мамка рассказывала. Только она говорила, если лягушки сильно квакать будут — гроза ударит.
Я вздохнул и покачал головой. «Успокойся, Андрей. Не злись. В самом деле, что ты хочешь от дурачка? Ему и так непросто, а ещё ты со своими вопросами докопался. Отстань от него. Иди уже за продуктами».
— Как мамка поживает? — спросил я напоследок из вежливости.
— Да никак. Её каракатица съела.
— Кто?
— Каракатица. Мамка летом в речке купалась, а каракатица к ней в шею залезла. Я видел, там шишка была большая на шее. Мамка сказала, это каракатица сидит. А недавно её забрали.
— Кого? Каракатицу?
— Да не. Мамку. Дядя Юрка сказал, что каракатица ей всю спину съела.
«Юрка? Участковый что ли?» В голове щёлкнуло, и я вдруг понял, о чём говорит Лёпа.
Шишка в плече… Лимфоузел. Рак.
— Подожди, так ты теперь один живёшь?
— Ага. Но дядя Юрка помогает. Он бумажки сделал, чтобы мне на почте деньги давали. И к Алеку в магазин устроил. Дядя Юрка хороший. Только лисапед найти не может. Говорит, я сам потерял. Ты поговори с ним, а? Скажи, что это ящерица украла. А то дядя Юрка мне не верит, смеётся.
— Хорошо, — кивнул я. — Будет время, забегу. Где он сидит?
— А где сельсовет. У него кабинетик там. Мне нравится, я часто прихожу. Дядя Юрка меня чаем угощает, а я ему рассказываю, кто чего в деревне делает.
Я отвёл взгляд и усмехнулся. «Молодец, Юра. Старая школа. Даже юродивого — и того в агентуру оформил».
— Ну хорошо, Лёп, договорились. Ты только скажи вот ещё что. В деревне кроликов кто-нибудь разводит?
Лёпа нахмурился и кивнул.
— Витя, — сказал он. — Но ты к нему не ходи. Он злой.
— Что за Витя? И почему злой?
— Рядом с магазином Алека живёт. Он меня летом палкой ударил. Я к нему на огород залез малины поесть, а он давай орать и бить меня. Жалко ему этой малины? И жена у него такая же. Врачиха. Ты не ходи к ним, дядь Дюх. Они больные совсем. Ненормальные.
Я невольно улыбнулся.
— Хорошо, Лёп. Подумаю. И спрошу у Юры про твой велосипед.
Дурачок махнул рукой и откинул голову на спинку скамейки. Зажмурившись, он принялся болтать себе под нос что-то несвязное и перебирать пальцами, словно растягивая невидимую резинку.
Оставив его наедине с собственными фантазиями, я сделал пару шагов по улице. А затем в голове родилась неожиданная догадка. Я остановился и обернулся.
— Лёп!
— А?
— Слушай, а та каракатица, про которую ты говорил… Это и есть ящерица?
Дурачок замотал головой.
— Не-е… Ты чего, дядь Дюх? Они рядом ходят, но ящерица под землёй живёт. Глубоко закопалась. А каракатица — она другая. Она в воде.
Помолчав немного, Лёпа глянул куда-то в небо, а затем сказал:
— Она рекой пахнет.

Прелое сено пахло гнилью и сыростью.
Кролики копошились в вольере. Грязные, вонючие — каждую секунду они кусали друг друга за лапы и издавали надрывные крики, похожие одновременно на лошадиное ржание и плач ребенка.
— Че-то злые они у тебя, — сказал я продавцу, сидевшему рядом на пеньке.
Одетый в перемазанный камуфляжный костюм мужик равнодушно курил дешевую сигарету. Руки и шея у него были черны от загара и пыли, под ногтями скопилась грязь. Сплюнув на землю, хозяин двора хрипло ответил:
— А тебе что, детей с ними крестить? Как зажаришь, так подобреют.
— Разумно, — согласился я и отошёл от вольера.
Мужик потушил бычок и, кивнув на кроликов, спросил:
— Выбрал? Которого берёшь?
Я пожал плечами.
— Да любого. Главное, чтоб не слишком тощий.
— Ты мне тут не надо, — выпятил грудь мужик. — Какой тощий? Они у меня все — атлеты.
Я ещё раз глянул за заборчик вольера. Костлявые, с облезшей шкурой кролики грызли друг друга, толкаясь посреди дерьма, перемешанного с соломой.
— Ну вон того давай, — махнул я рукой, показав на кроля с чёрным ухом.
— Которого? Этого? Не, не дам. Гитлер не продаётся.
— Чего?
— Не продаётся, говорю, чего-чего. Другого бери.
Я невольно усмехнулся. Потом спросил:
— А почему Гитлер?
— Злой, сука. Как чёрт.
Хозяин двора вновь плюнул на землю. Потом зашёлся нехорошим кашлем.
— Ви-и-итя! — донесся бабский крик из дома.
— Хули надо?! — заорал мужик в ответ.
— Кроля делай, херли расселся? Готовить пора!
— Помолчи на хер! — крикнул хозяин двора. — Люди пришли, а ты орёшь, как свиноматка! Ща принесу! Ты мне не надо!
 Он выматерился себе под нос, затем закурил новую сигарету и, нехотя, встал с пенька.
— Выбирай, короче. Я пока делом займусь. А то родная меня с ума сведёт. Ежа ей в пизду.
Подойдя к вольеру, мужик на секунду задумался. Затем достал из кармана толстую перчатку и, надев её, схватил за уши Гитлера. Кролик закричал, как ребенок. Забрыкался ногами, царапая мужику запястье.
— Ах, сука! — выругался хозяин двора, выронив изо рта сигарету.
Свободной рукой он схватил кролика за задние лапы, согнув его дугой. Ушастый не сдавался — продолжал извиваться всем телом. Тогда мужик подошёл к противоположному концу забора, и, отпустив уши кролика, взял увесистую дубинку.
— Ну-ка смирно, сученыш! — выругался громко.
Ушастый замер на секунду, повиснув головой вниз. Мужик взмахнул палкой. Один раз. Второй. Дубинка скользнула вдоль шерстки, словно бы и не задев животное. Только два глухих удара — будто по полному водой ведру — подсказали: не промахнулся.
Кролик обмяк. Чёрное ухо безвольно опустилось вниз.
«Быстро, — подумал я. — Так быстро».
Мужик бросил дубинку на землю и подошел к чахлой берёзке, росшей во дворе. К её стволу была прибита поперечная балка с обмотанной вокруг бечевой. Я опустил глаза и заметил бурые пятна на траве у корней дерева.
 Хозяин стянул зубами перчатку. Затем ловко подвязал тушку за задние лапы, чуть растянув их в стороны. Достал нож.
— Ты выбрал, нет?
— Что? — дёрнулся я, очнувшись. — А, да. Выбрал.
— Погоди тогда, — кивнул мужик. — Я сейчас быстро закончу, чтобы эта отстала, и тебе зверя забьём.
Он взял болтающегося кролика за уши, чуть подвернул ему голову и ткнул лезвием в шею. Быстро. Точно. На сухую траву полилась горячая, исходящая паром кровь. Бурая струя ударила из тушки с напором, слабея с каждой секундой.
«Хоть бы ведро подставил, — подумал я. — Вонять же будет».
Мужик заметил мой взгляд.
— Чего так смотришь?— ухмыльнулся. — Крови не видел?
— Видел.
— А чего тогда?
— Непривычно.
— Чего непривычно? Ты ж мент.
Я удивлено приподнял брови. Мужик отхаркнул на землю и объяснил:
— Помню я тебя. Ты ведь Лотова сын, да? Ты к нам еще приезжал, когда продавщицу зарезали.
В голове пронеслись картинки десятилетней давности — красные, густые… Окоченевшее тело в кладовой. Забрызганные стены. Перерезанное горло, в котором белел позвонок. Двенадцать лет прошло, а воспоминание яркое, словно вчера случилось.
— Это ведь ты Сивого поймал тогда? — спросил мужик.
Я кивнул.
— Он, кстати, вышел, — сказал хозяин двора, будто между делом. — Где-то года три-четыре назад. Вроде, тихий стал, говорят. А как по мне, всё равно сядет обратно рано или поздно. Что он, что братец его, Строганчик, — зверьё.
Ещё где-то с минуту мужик держал кроля, а потом отпустил. Последние капли упали на почерневшую траву. Вытерев нож о рукав, мужик начал разделывать животное, работая будто небрежно, но вместе с тем ловко, словно судмедэксперт.
Я смотрел завороженно — переживал смесь наслаждения и брезгливости. Нож мелькал в руках мужика — раз, два... шкура с лапки отлетела вниз.
— Я ведь и жену твою знаю, Лидку. Она у моей практику проходила. Помню её молоденькую. Красивая девка. Халат наденет, волосы распустит — вся больница заглядывается. А ты, по-моему, в то время вечно с Морозовским сыном шатался. Как его зовут? Максим?
— Да. Максим.
Раз, два… вторая лапка туда же. Мужик подтянул шерстку, дёрнул пальцами что-то за хвостом кролика.
— Ты с ним и дом строил? На Березовой?
— С ним.
— Хороший дом вышел. Ладный. Соседям на зависть.
 Раз, два… Лезвие скользнуло вниз. Кролик болтался наполовину освежеванный.
— Кстати, насчет соседей, — сказал я. — Что с Валерой случилось, не в курсе?
— С Колебиным?
— Ага.
Мужик вытер вспотевший лоб запястьем. Глянул на окровавленный нож, и продолжил разделывать тушку.
— Да ёбнулся он. Сгинул. Прошлой осенью ушёл с другом своим в тайгу и не вернулся.
— Синька?
— Не, — покачал головой мужик. — Он не пил. Как узнал, что помрёт скоро, так бросил.
Я озадаченно глянул на хозяина двора.
— В смысле узнал?
— У него рак нашли.
— И давно?
— Года два назад. Как пришибленный ходил всё время. Потом ещё Варька его расшиблась, один остался. А позапрошлой осенью к нему этот хер жить заехал. Весь в чёрном, словно с тюрьмы сбежал.
— Тоже археолог?
— А хер знает. Может быть, и копали вместе раньше что. Я его краем глаза только видел. И то — со спины. Он у Валеркиного дома сидел, курил в одну харю и в лес куда-то смотрел.
На другом конце посёлка зазвенели колокола. Пять часов. В местной церкви начиналась вечерняя служба. Повернув голову, я посмотрел поверх крыши избы, но храма отсюда не было видно, хоть и стоял он высоко — на холме у изгиба реки. Перекрестившись трижды, я опустил взгляд и глянул на хозяина двора. Тот словно и не услышал звона колоколов. Видимо, заработался. Или привык.
— Я вот как думаю, — сказал он. — Этот хер Валеру в могилу и свёл. Он его вылечить обещал. Вот, видать — долечил.
— Вылечить? От рака?
— Ага. Шарлатан, сука. У Валеры пил, жрал, а чтоб не выгнали, по ушам ездил, мол, знает, как смерть обмануть. А наш Валера — собачья душа. Ему пиздят, а он и верить рад.
Маятник под сердцем качнулся… Замер.
— А что именно говорил? Про смерть.
— Хех… Ты думаешь, я помню? Я с Валериных слов знаю только. Вроде травы искал какие-то. В лес вечно мотался. Как ни зайду, ни спрошу: «где этот»? Валера, мол, в роще. Вот и думай, че он в этой роще забыл?
Словно обертку с конфеты, мужик стянул шкуру с тушки. Отрезал кролику уши, сделал ещё пару движений. На веревках болталось худое, похожее на кошку-сфинкса, существо.
— Имя-то было у друга?
Хозяин двора задумался. Почесал нос основанием ладони, стараясь не перепачкаться кровью.
— Слушай, не помню. Вроде как-то звали... Только из головы вылетело.
— Ясно. А с телами что? Похоронили или как?
— Или как. Где их найдешь теперь в тайге.
— Говорят, что нашли.
— Кто говорит?
— Участковый, — соврал я.
— Да быть не может, — отмахнулся хозяин двора. — Ты, видать, чет путаешь. Если б нашли, я бы знал. Я с Юркой часто вижусь…
Мужик осекся. Скривил губы всего на мгновение, но я успел заметить это и усмехнулся. «Да здесь, похоже, вся деревня стучит. Хорошо работаешь, Юра. Матереешь».
Тем временем хозяин двора вскрыл кролю живот. Вытащил внутренности и бросил их в вольер. Другие кролики завизжали, подскочили к кишкам и с жадностью сожрали всё.
— Надо же, — удивился я. — Думал они больше по сену. Или по морковке.
— Им похер, — махнул мужик окровавленной рукой. — Звери.
Он снял освежеванную тушу с петель и занёс её в сени. Из дома вышла женщина лет пятидесяти с острыми, неприятными чертами лица. Она напомнила мне вахтершу, работавшую в подъезде девятиэтажки, в которой мы с Лидой жили в первые годы после свадьбы. Женщина коротко глянула на меня, что-то проворчала мужу, а затем забрала кролика и скрылась за белой шторкой в дверном проеме.
Мужик спустился с крыльца. Махнул ножом в сторону вольера.
— Ну что? Которого берёшь?
Я обернулся. Посмотрел за заборчик. В этот момент за спиной вновь зазвенели колокола. Громче и быстрее.
— Давай того, — показал я пальцем на белого зверька с чёрными глазами-бусинками.
— Семьсот, — назвал цену мужик.
— Пойдёт.
— Тебе свежевать?
Я промолчал.
Не дожидаясь моего ответа, мужик вновь нацепил перчатку. Схватил пушистого за уши, вытянул из вольера и пошёл к берёзе. Потом перехватил животное за задние лапы.
В отличие от предыдущего, этот кролик даже не дергался. Покорно висел в воздухе головой вниз и ждал своей участи.
Хозяин двора замахнулся дубинкой…
Далеко на холме с перезвоном били колокола.