Глава 5
Лида ткнула вилкой золотистый кусочек мяса. Макнула его в соус.
— Вкусно, — сказала она, чуть зажмурившись. — Чёрт. Это очень вкусно. Как же мне с тобой повезло, кот.
Я улыбнулся и приподнял бокал вина.
— Ешь, родная. Твоё здоровье.
Мясо получилось нежным и сочным, с хрустящей корочкой. На гарнир я отварил картофель и порезал его крупными дольками, посыпав зеленью. Вино купил какое было. Местный продуктовый выбором не баловал.
— Это немного сентиментально, — сказала Лида, кивнув в сторону дальнего угла гостиной. — Совсем на тебя не похоже.
Я пожал плечами. Затем проглотил таявший на языке кусок филе и ответил:
— Мне захотелось его спасти.
Лида медленно опустила ресницы в знак одобрения. Затем снова посмотрела в угол, где стояла картонная коробка, и невольно улыбнулась.
— Как его назовём?
— Черчилль.
— Почему Черчилль?
— Понятия не имею. Но его сородича звали Гитлер. Пусть этот будет Черчилль.
— Тогда Уинстон Черчилль, — уточнила Лида. — Солиднее звучит.
— Надеюсь, он не развяжет холодную войну.
— Главное, чтобы не выхлестал всё спиртное в холодильнике.
Я посмотрел на белоснежного кролика. Тот копошился на соломенной подстилке. Забившись в угол коробки, Уинстон Черчилль догрызал морковку.
— Твоё здоровье, премьер-министр, — поднял я бокал в честь спасенного зверя.
Лида засмеялась, а затем вернулась к еде.
— Господи, кот. Ты великолепен, — сказала она, прожевав очередной кусок куриного филе. — Вкуснее в жизни ничего не пробовала. Не понимаю, как у тебя получается.
— Наловчился, пока жил с одной ведьмой.
— Она так хорошо готовила?
— Отвратительно. Пришлось учиться самому.
Лида потянулась к ветке винограда. Оторвав одну виноградинку, кинула в меня.
— А что-нибудь ещё та ведьма делала плохо?
— М-м-м… Дай-ка подумать. Пожалуй, да. Делала.
— И что же?
— Плохо делала вид, будто ей нравится вино.
Лида засмеялась. Затем кивнула и сказала:
— Я боялась, мне придётся пить эту жижу весь вечер.
— Доставай анисовую. Она остыла.
Лида встала из-за стола. Забрала бокалы, вылила вино в раковину и тут же их ополоснула. Затем тщательно вытерла. Убрала на полку. Я улыбнулся, пока Лида не видела.
Это было так привычно, но именно сейчас её маниакальная тяга к чистоте казалась мне особенно милой. Каждое движение Лиды, каждый её полувзгляд — всё было таким родным. Вот она открывает холодильник и чуть наклоняет голову, рассматривая продукты на полках. Задумавшись, теребит пальцами мочку уха. Прикасается к новым серёжкам.
— Ты не взял сыр?
— То, что лежало в магазине, — это не сыр, а просто засохшее молоко.
— Жаль… Ну ладно.
Вытащив прозрачную бутылку, Лида захлопнула холодильник. Затем разлила водку по рюмкам.
— Мне чуть-чуть, — сказал я.
— С чего это вдруг?
— Ты знаешь.
Лида усмехнулась. Налила до края.
— Не переживай, кот. Я тебя проконтролирую.
— Ты очень рискуешь.
— Просто пей, не торопясь. У нас вся ночь впереди.
— Отоспалась за день?
— Да… — жена смутилась. — Извини. Я просто что-то выключилась. Сама не поняла, как это произошло. Если хочешь, мы можем завтра встать пораньше…
— Лида.
— Да?
— Всё хорошо.
Лида улыбнулась. Кивнула.
— Спасибо, — сказала она и пододвинула мне рюмку. — Держи.
— За наши двенадцать лет.
— С годовщиной, кот.
Стекло звякнуло в тишине. Анисовая отдавала на пряностями, и спирт почти не чувствовался. Стало теплее.
— Знаешь, о чём подумал?
— О чём?
— Твоя ворожба похожа на алкоголь. Такое же ощущение. Словно что-то горячее течёт внутри — сверху вниз.
Лида посмотрела на меня, прищурившись. Затем спросила:
— Расскажешь, как ты это сделал?
— Что именно?
— Ты знаешь. Сегодня, когда я увидела её в шкатулке, ты очистил меня от страха. Как у тебя получилось?
— Не знаю. А у тебя как получается?
— Не сравнивай, — покачала головой Лида. — Я занимаюсь этим почти двадцать лет. Мой мир всегда был полон волшебства — вспомни, что я говорила днём. А ты… Ты всегда был скептиком. Всегда сомневался. И даже увидев силу, не верил. Но всё-таки у тебя получилось. Чисто, уверенно — будто ты лечишь не меньше моего.
От слов Лиды мне стало неловко. Словно мой поступок обесценил все таланты жены. Решив немного разрядить обстановку, я опустил взгляд, провел пальцем по пустой рюмке, а затем сказал:
— Ладно… Видимо пришло, время. Никогда тебе об этом не говорил, но семьдесят лет назад… Мой дед на фронте. Он попал в плен. Немцы ставили над ним эксперименты. Кололи всякими препаратами. А потом он сбежал. За ним гнались по пятам. С собаками. На мотоциклах. Но он бежал быстрее. Добрался до Полесья, и спрятался там у лесной ведьмы. Зажил с ней. Завёл детей. В общем, я — потомственный колдун, Лид. У меня дар.
Я посмотрел на жену максимально серьезно. Ждал, что она улыбнется — чуть снисходительно, отведя взгляд в сторону и вниз — как она обычно улыбалась, когда я нёс милую чепуху, чтобы развеселить её. Но в этот раз жена пропустила мимо ушей мою выдуманную историю. Налив анисовую по рюмкам, Лида вновь затеребила пальцами серёжку.
— Я много о нём думала.
— О моем деде? — искренне удивился я.
Лида поморщилась. Отмахнулась.
— О даре.
— Фух… А я уж было…
— Помолчи, кот, — сказала жена чуть раздраженно.
Она отпила немного, буквально глоток, а затем посмотрела куда-то в сторону.
— В тот год, когда ушла Алиса… Через пару недель после похорон разум начал потихоньку возвращаться, и я впервые спросила у себя: почему ты вообще стал чувствовать этот запах? Ведь такого никогда не было раньше, правильно?
— До знакомства с тобой ни разу.
— Вот именно, — кивнула Лида. — Одно дело — увидеть знамения, вещие сны, звуки или видения прошлого. Совсем другое — ощутить её присутствие. Для такого нужно иметь много сил. И мне кажется, что часть ты перенял у меня. Точнее я сама отдала, пока жила рядом. Неосознанно.
— Это хорошо или плохо?
— Зависит от того, готов ли ты принять.
— У меня есть выбор?
Лида промолчала. Она снова отпила из рюмки, а затем пристально на меня посмотрела.
— Когда я буду умирать…
— Лида.
— Не перебивай. Дослушай.
— Хорошо, — я опустил глаза.
— Когда я буду умирать, мне будет больно. Ты даже не представляешь насколько. Помнишь, я рассказывала, как умирала бабушка? Родители разбирали крышу. Ни врачи, ни церковники не могли помочь. Чтобы облегчить боль, бабушка спускалась в погреб — раздевалась догола, прижималась к холодной земле, скулила в темноте. Со мной будет так же.
— Лида…
— Когда придёт время, я попрошу у тебя об одном. Обычно к этому готовятся заранее, но я не успела. Не думала, что это произойдёт так скоро. Послушай, кот. Мне будет некому отдать силу, кроме тебя. Забери её.
— Не говори ерунды. Мы ещё поборемся. Ты не умрёшь.
Жена усмехнулась и покачала головой.
— Опять ты о своём. Не хочу спорить. Просто пообещай мне.
— Лида…
— Пообещай, — надавила жена.
Я не хотел с ней ссориться. Только не в этот вечер.
— Хорошо. Если у нас не получится, я сделаю всё, о чём ты попросишь.
— Отлично. Ты дал слово. Помни об этом.
Молча выпив, я посмотрел на тарелку с мясом. Аппетит пропал.
— Что делал сегодня, пока я спала? — спросила Лида.
— Гулял. Бродил по лесу. Искал кролика.
— И ходил к соседям?
— Ты про Колебина? Да, ходил. Кстати, днём это был не он. Колебин умер.
— Знаю.
Я удивленно вскинул брови. Посмотрел на жену, чувствуя, как в груди расползается липкое подозрение.
— Откуда? — спросил, хотя уже заранее знал ответ.
— Птицы рассказали.
— Лид…
Жена вздохнула. Посмотрела на меня устало.
— Просто скажи, — попросил я.
— Тебе это так важно?
— Важно.
— Ну хорошо. Да, мы говорили с Максимом. Пока ты гулял. Он сказал, что ты выяснял про соседа.
Маятник в груди рухнул вниз. «Почему? Почему сейчас? — забегали тревожные мысли. — Она хотела услышать его перед смертью? Хотела обсудить вещи, о которых мне знать не стоит? Чёрт, — одернул я себя. — Успокойся! Что ты несёшь, идиот?»
Но в висках уже шумел пульс, и руки стали липкими от беспокойства.
— О чём ещё болтали?
— Андрей. Давай не будем. Не сейчас.
Я постарался успокоить дыхание. Опустил взгляд, вновь уставившись в тарелку с недоеденным филе. Лида поступила так же. Ковыряя вилкой мясо, жена спокойно сказала:
— Тем более, ты и сам звонил Вике.
Струна маятника натянулась, зазвенела в груди.
— Как ты узнала?
— Никак, — сказала Лида, не поднимая глаз. — Угадала, получается.
Я мысленно покрыл себя матом. Следователь, твою мать.
— Ладно, — произнесла жена, отодвигая тарелку. — Пойдём покурим.
Она встала из-за стола, подошла к вешалке и взяла пальто. Посуду убирать не стала. Стало ясно, что настроение у Лиды рухнуло. Пусть она и не показывала виду, но грязные тарелки, оставленные вопреки привычке, значили лишь одно — жене стало резко плевать на весь романтичный настрой.
— Прости, — сказал я, когда мы вышли на террасу и закурили. — Просто хотел знать.
— Давай забудем, хорошо? — сказала Лида. — Только не сегодня.
Она выдохнула дым в тёмную вечернюю сырость. Запрокинула голову назад, прикрыла глаза и набрала полную грудь воздуха.
— Здесь так свежо. Рекой пахнет.
Я машинально оглянулся и посмотрел в окна, в которых отражались наши с женой силуэты.
— Не смотри туда, — сказала Лида и ладонью повернула мою голову обратно. — Лучше послушай, как шумит ветер… Берёзы шепчут. Кошки не спят. Сегодня ночью будет гроза.
— Гроза в конце сентября? В Сибири?
— Просто поверь.
Я хмыкнул и посмотрел на небо. Со стороны посёлка оно ещё было светлое, чуть розоватое — раскрашенное лучами только-только спрятавшегося солнца. А на востоке над лесом уже темнела ночь. Холмы почернели и превратились в тени уснувших великанов. Ветер летел оттуда — с тайги.
— Идём к реке, — вдруг сказала Лида. — Хочу развести костёр. Пожарить хлеб, как в детстве.
Я понял, что вечер ещё можно спасти, и согласился.
— Пойдём. На Васино?
— Да. Именно туда.
Лида задумалась на секунду. А затем посмотрела на меня — лукаво, насмешливо.
— И не забудь анисовую. Жду тебя здесь.
— Хорошо, я мигом.
Выбросив окурок в пустую банку из-под кофе, я вошёл обратно в гостиную. Нашёл в кухонной тумбе пакет — кинул туда бутылку, хлеб, пару картофелин, коробок с солью и остатки овощей. Затем взял с каминной полки складной нож и пару таблеток сухого спирта, чтобы не мучиться с костром впотьмах. Взгляд остановился на топке камина. Мне показалось, что сажи на стенках стало больше. Дотронулся ладонью до кирпичей. Холодные. Странно.
Решив не забивать голову, я сунул в карман запасную пачку сигарет. Затем положил в коробку уснувшему кролику пару морковок и вышел на улицу.
Огляделся. Лиды во дворе не было. Сердце застучало быстрее. Маятник в груди рухнул вниз. Быстро, почти бегом, я сбежал с крыльца, толкнул калитку. Посмотрел в сторону леса…
Выдохнул.
Лида стояла напротив дома Колебина. Спрятав руки в карманы пальто, она смотрела в сторону старого пятистенка. Вжимала голову в воротник. Локоны вились по ветру чёрными змеями.
— Ты чего убежала? — спросил я, подойдя ближе.
Лида не повернулась. Медленно и плавно она подняла руку и несколько раз провела перед собой, словно сбрасывая невидимую паутину.
— Гнилая кровь, — тихо сказала жена. — Гнилые мысли.
Она стояла, будто загипнотизированная, застыв посреди дороги и уставившись в зашторенные окна кривой избы. Ветер, налетавший из леса, поднимал пыль, клонил к земле заросли крапивы, гремел железом на крыше соседского дома.
— Милая… Всё в порядке?
Будто не слыша меня, Лида сделала шаг вперёд. И тут же отступила — почти отпрыгнула. Поморщившись, словно от ожога, она, наконец, глянула в мою сторону.
— Ты ходил туда днём?
— Да.
— Не ходи больше. Никогда не ходи.
Она вновь взмахнула рукой, согнула пальцы и начертила в воздухе знак — круг с петелькой снизу. Затем взяла мою ладонь, поднесла её к губам и принялась быстро шептать. Слов я разобрать не сумел. Ветер подул сильнее — зашумел ветвями берёз, срывая пожелтевшие листья, а затем вдруг резко стих. Лида отпустила руку.
— Пойдём, — сказала, вдруг улыбнувшись. — Пока совсем не стемнело.
Не понимая, что происходит, я посмотрел сначала на собственную ладонь, затем на соседский пятистенок, а после — на жену.
— И что это было?
— Заговор. Ты поранился днём.
— Можешь объяснить нормально?
— Кот… Просто не ходи в этот дом. Он забирает жизнь.
Лида посмотрела на меня измученно, и я понял — не разумом, но интуицией — лучше оставить жену в покое. «В конце концов, она знает, что делает».
Перехватив пакет из руки в руку, я поцеловал Лиду и кивнул в сторону березовой рощи.
— Ты права. Идём. Нас ждёт река.
— Вкусно, — сказала она, чуть зажмурившись. — Чёрт. Это очень вкусно. Как же мне с тобой повезло, кот.
Я улыбнулся и приподнял бокал вина.
— Ешь, родная. Твоё здоровье.
Мясо получилось нежным и сочным, с хрустящей корочкой. На гарнир я отварил картофель и порезал его крупными дольками, посыпав зеленью. Вино купил какое было. Местный продуктовый выбором не баловал.
— Это немного сентиментально, — сказала Лида, кивнув в сторону дальнего угла гостиной. — Совсем на тебя не похоже.
Я пожал плечами. Затем проглотил таявший на языке кусок филе и ответил:
— Мне захотелось его спасти.
Лида медленно опустила ресницы в знак одобрения. Затем снова посмотрела в угол, где стояла картонная коробка, и невольно улыбнулась.
— Как его назовём?
— Черчилль.
— Почему Черчилль?
— Понятия не имею. Но его сородича звали Гитлер. Пусть этот будет Черчилль.
— Тогда Уинстон Черчилль, — уточнила Лида. — Солиднее звучит.
— Надеюсь, он не развяжет холодную войну.
— Главное, чтобы не выхлестал всё спиртное в холодильнике.
Я посмотрел на белоснежного кролика. Тот копошился на соломенной подстилке. Забившись в угол коробки, Уинстон Черчилль догрызал морковку.
— Твоё здоровье, премьер-министр, — поднял я бокал в честь спасенного зверя.
Лида засмеялась, а затем вернулась к еде.
— Господи, кот. Ты великолепен, — сказала она, прожевав очередной кусок куриного филе. — Вкуснее в жизни ничего не пробовала. Не понимаю, как у тебя получается.
— Наловчился, пока жил с одной ведьмой.
— Она так хорошо готовила?
— Отвратительно. Пришлось учиться самому.
Лида потянулась к ветке винограда. Оторвав одну виноградинку, кинула в меня.
— А что-нибудь ещё та ведьма делала плохо?
— М-м-м… Дай-ка подумать. Пожалуй, да. Делала.
— И что же?
— Плохо делала вид, будто ей нравится вино.
Лида засмеялась. Затем кивнула и сказала:
— Я боялась, мне придётся пить эту жижу весь вечер.
— Доставай анисовую. Она остыла.
Лида встала из-за стола. Забрала бокалы, вылила вино в раковину и тут же их ополоснула. Затем тщательно вытерла. Убрала на полку. Я улыбнулся, пока Лида не видела.
Это было так привычно, но именно сейчас её маниакальная тяга к чистоте казалась мне особенно милой. Каждое движение Лиды, каждый её полувзгляд — всё было таким родным. Вот она открывает холодильник и чуть наклоняет голову, рассматривая продукты на полках. Задумавшись, теребит пальцами мочку уха. Прикасается к новым серёжкам.
— Ты не взял сыр?
— То, что лежало в магазине, — это не сыр, а просто засохшее молоко.
— Жаль… Ну ладно.
Вытащив прозрачную бутылку, Лида захлопнула холодильник. Затем разлила водку по рюмкам.
— Мне чуть-чуть, — сказал я.
— С чего это вдруг?
— Ты знаешь.
Лида усмехнулась. Налила до края.
— Не переживай, кот. Я тебя проконтролирую.
— Ты очень рискуешь.
— Просто пей, не торопясь. У нас вся ночь впереди.
— Отоспалась за день?
— Да… — жена смутилась. — Извини. Я просто что-то выключилась. Сама не поняла, как это произошло. Если хочешь, мы можем завтра встать пораньше…
— Лида.
— Да?
— Всё хорошо.
Лида улыбнулась. Кивнула.
— Спасибо, — сказала она и пододвинула мне рюмку. — Держи.
— За наши двенадцать лет.
— С годовщиной, кот.
Стекло звякнуло в тишине. Анисовая отдавала на пряностями, и спирт почти не чувствовался. Стало теплее.
— Знаешь, о чём подумал?
— О чём?
— Твоя ворожба похожа на алкоголь. Такое же ощущение. Словно что-то горячее течёт внутри — сверху вниз.
Лида посмотрела на меня, прищурившись. Затем спросила:
— Расскажешь, как ты это сделал?
— Что именно?
— Ты знаешь. Сегодня, когда я увидела её в шкатулке, ты очистил меня от страха. Как у тебя получилось?
— Не знаю. А у тебя как получается?
— Не сравнивай, — покачала головой Лида. — Я занимаюсь этим почти двадцать лет. Мой мир всегда был полон волшебства — вспомни, что я говорила днём. А ты… Ты всегда был скептиком. Всегда сомневался. И даже увидев силу, не верил. Но всё-таки у тебя получилось. Чисто, уверенно — будто ты лечишь не меньше моего.
От слов Лиды мне стало неловко. Словно мой поступок обесценил все таланты жены. Решив немного разрядить обстановку, я опустил взгляд, провел пальцем по пустой рюмке, а затем сказал:
— Ладно… Видимо пришло, время. Никогда тебе об этом не говорил, но семьдесят лет назад… Мой дед на фронте. Он попал в плен. Немцы ставили над ним эксперименты. Кололи всякими препаратами. А потом он сбежал. За ним гнались по пятам. С собаками. На мотоциклах. Но он бежал быстрее. Добрался до Полесья, и спрятался там у лесной ведьмы. Зажил с ней. Завёл детей. В общем, я — потомственный колдун, Лид. У меня дар.
Я посмотрел на жену максимально серьезно. Ждал, что она улыбнется — чуть снисходительно, отведя взгляд в сторону и вниз — как она обычно улыбалась, когда я нёс милую чепуху, чтобы развеселить её. Но в этот раз жена пропустила мимо ушей мою выдуманную историю. Налив анисовую по рюмкам, Лида вновь затеребила пальцами серёжку.
— Я много о нём думала.
— О моем деде? — искренне удивился я.
Лида поморщилась. Отмахнулась.
— О даре.
— Фух… А я уж было…
— Помолчи, кот, — сказала жена чуть раздраженно.
Она отпила немного, буквально глоток, а затем посмотрела куда-то в сторону.
— В тот год, когда ушла Алиса… Через пару недель после похорон разум начал потихоньку возвращаться, и я впервые спросила у себя: почему ты вообще стал чувствовать этот запах? Ведь такого никогда не было раньше, правильно?
— До знакомства с тобой ни разу.
— Вот именно, — кивнула Лида. — Одно дело — увидеть знамения, вещие сны, звуки или видения прошлого. Совсем другое — ощутить её присутствие. Для такого нужно иметь много сил. И мне кажется, что часть ты перенял у меня. Точнее я сама отдала, пока жила рядом. Неосознанно.
— Это хорошо или плохо?
— Зависит от того, готов ли ты принять.
— У меня есть выбор?
Лида промолчала. Она снова отпила из рюмки, а затем пристально на меня посмотрела.
— Когда я буду умирать…
— Лида.
— Не перебивай. Дослушай.
— Хорошо, — я опустил глаза.
— Когда я буду умирать, мне будет больно. Ты даже не представляешь насколько. Помнишь, я рассказывала, как умирала бабушка? Родители разбирали крышу. Ни врачи, ни церковники не могли помочь. Чтобы облегчить боль, бабушка спускалась в погреб — раздевалась догола, прижималась к холодной земле, скулила в темноте. Со мной будет так же.
— Лида…
— Когда придёт время, я попрошу у тебя об одном. Обычно к этому готовятся заранее, но я не успела. Не думала, что это произойдёт так скоро. Послушай, кот. Мне будет некому отдать силу, кроме тебя. Забери её.
— Не говори ерунды. Мы ещё поборемся. Ты не умрёшь.
Жена усмехнулась и покачала головой.
— Опять ты о своём. Не хочу спорить. Просто пообещай мне.
— Лида…
— Пообещай, — надавила жена.
Я не хотел с ней ссориться. Только не в этот вечер.
— Хорошо. Если у нас не получится, я сделаю всё, о чём ты попросишь.
— Отлично. Ты дал слово. Помни об этом.
Молча выпив, я посмотрел на тарелку с мясом. Аппетит пропал.
— Что делал сегодня, пока я спала? — спросила Лида.
— Гулял. Бродил по лесу. Искал кролика.
— И ходил к соседям?
— Ты про Колебина? Да, ходил. Кстати, днём это был не он. Колебин умер.
— Знаю.
Я удивленно вскинул брови. Посмотрел на жену, чувствуя, как в груди расползается липкое подозрение.
— Откуда? — спросил, хотя уже заранее знал ответ.
— Птицы рассказали.
— Лид…
Жена вздохнула. Посмотрела на меня устало.
— Просто скажи, — попросил я.
— Тебе это так важно?
— Важно.
— Ну хорошо. Да, мы говорили с Максимом. Пока ты гулял. Он сказал, что ты выяснял про соседа.
Маятник в груди рухнул вниз. «Почему? Почему сейчас? — забегали тревожные мысли. — Она хотела услышать его перед смертью? Хотела обсудить вещи, о которых мне знать не стоит? Чёрт, — одернул я себя. — Успокойся! Что ты несёшь, идиот?»
Но в висках уже шумел пульс, и руки стали липкими от беспокойства.
— О чём ещё болтали?
— Андрей. Давай не будем. Не сейчас.
Я постарался успокоить дыхание. Опустил взгляд, вновь уставившись в тарелку с недоеденным филе. Лида поступила так же. Ковыряя вилкой мясо, жена спокойно сказала:
— Тем более, ты и сам звонил Вике.
Струна маятника натянулась, зазвенела в груди.
— Как ты узнала?
— Никак, — сказала Лида, не поднимая глаз. — Угадала, получается.
Я мысленно покрыл себя матом. Следователь, твою мать.
— Ладно, — произнесла жена, отодвигая тарелку. — Пойдём покурим.
Она встала из-за стола, подошла к вешалке и взяла пальто. Посуду убирать не стала. Стало ясно, что настроение у Лиды рухнуло. Пусть она и не показывала виду, но грязные тарелки, оставленные вопреки привычке, значили лишь одно — жене стало резко плевать на весь романтичный настрой.
— Прости, — сказал я, когда мы вышли на террасу и закурили. — Просто хотел знать.
— Давай забудем, хорошо? — сказала Лида. — Только не сегодня.
Она выдохнула дым в тёмную вечернюю сырость. Запрокинула голову назад, прикрыла глаза и набрала полную грудь воздуха.
— Здесь так свежо. Рекой пахнет.
Я машинально оглянулся и посмотрел в окна, в которых отражались наши с женой силуэты.
— Не смотри туда, — сказала Лида и ладонью повернула мою голову обратно. — Лучше послушай, как шумит ветер… Берёзы шепчут. Кошки не спят. Сегодня ночью будет гроза.
— Гроза в конце сентября? В Сибири?
— Просто поверь.
Я хмыкнул и посмотрел на небо. Со стороны посёлка оно ещё было светлое, чуть розоватое — раскрашенное лучами только-только спрятавшегося солнца. А на востоке над лесом уже темнела ночь. Холмы почернели и превратились в тени уснувших великанов. Ветер летел оттуда — с тайги.
— Идём к реке, — вдруг сказала Лида. — Хочу развести костёр. Пожарить хлеб, как в детстве.
Я понял, что вечер ещё можно спасти, и согласился.
— Пойдём. На Васино?
— Да. Именно туда.
Лида задумалась на секунду. А затем посмотрела на меня — лукаво, насмешливо.
— И не забудь анисовую. Жду тебя здесь.
— Хорошо, я мигом.
Выбросив окурок в пустую банку из-под кофе, я вошёл обратно в гостиную. Нашёл в кухонной тумбе пакет — кинул туда бутылку, хлеб, пару картофелин, коробок с солью и остатки овощей. Затем взял с каминной полки складной нож и пару таблеток сухого спирта, чтобы не мучиться с костром впотьмах. Взгляд остановился на топке камина. Мне показалось, что сажи на стенках стало больше. Дотронулся ладонью до кирпичей. Холодные. Странно.
Решив не забивать голову, я сунул в карман запасную пачку сигарет. Затем положил в коробку уснувшему кролику пару морковок и вышел на улицу.
Огляделся. Лиды во дворе не было. Сердце застучало быстрее. Маятник в груди рухнул вниз. Быстро, почти бегом, я сбежал с крыльца, толкнул калитку. Посмотрел в сторону леса…
Выдохнул.
Лида стояла напротив дома Колебина. Спрятав руки в карманы пальто, она смотрела в сторону старого пятистенка. Вжимала голову в воротник. Локоны вились по ветру чёрными змеями.
— Ты чего убежала? — спросил я, подойдя ближе.
Лида не повернулась. Медленно и плавно она подняла руку и несколько раз провела перед собой, словно сбрасывая невидимую паутину.
— Гнилая кровь, — тихо сказала жена. — Гнилые мысли.
Она стояла, будто загипнотизированная, застыв посреди дороги и уставившись в зашторенные окна кривой избы. Ветер, налетавший из леса, поднимал пыль, клонил к земле заросли крапивы, гремел железом на крыше соседского дома.
— Милая… Всё в порядке?
Будто не слыша меня, Лида сделала шаг вперёд. И тут же отступила — почти отпрыгнула. Поморщившись, словно от ожога, она, наконец, глянула в мою сторону.
— Ты ходил туда днём?
— Да.
— Не ходи больше. Никогда не ходи.
Она вновь взмахнула рукой, согнула пальцы и начертила в воздухе знак — круг с петелькой снизу. Затем взяла мою ладонь, поднесла её к губам и принялась быстро шептать. Слов я разобрать не сумел. Ветер подул сильнее — зашумел ветвями берёз, срывая пожелтевшие листья, а затем вдруг резко стих. Лида отпустила руку.
— Пойдём, — сказала, вдруг улыбнувшись. — Пока совсем не стемнело.
Не понимая, что происходит, я посмотрел сначала на собственную ладонь, затем на соседский пятистенок, а после — на жену.
— И что это было?
— Заговор. Ты поранился днём.
— Можешь объяснить нормально?
— Кот… Просто не ходи в этот дом. Он забирает жизнь.
Лида посмотрела на меня измученно, и я понял — не разумом, но интуицией — лучше оставить жену в покое. «В конце концов, она знает, что делает».
Перехватив пакет из руки в руку, я поцеловал Лиду и кивнул в сторону березовой рощи.
— Ты права. Идём. Нас ждёт река.
Над водой стелился туман. Клубками, рваными нитями полз в заводи сквозь заросли камышей, поднимался по тёмному песку к поляне, оседал каплями на листьях лозняка. Земля дышала сыростью, увядающими травами, осенью.
Мы с Лидой сидели под ветвями одиноко растущей берёзы, словно дети, спрятавшиеся в домике. Развели костер, и теперь жарили хлеб, держа тонкие прутики над танцующим огнем.
— У тебя корочка подгорела, — сказал я жене. — Подними повыше.
— Это специально. Чтобы громче хрустеть.
Я взял с земли кривую березовую палку. Поворошил прогоревшие дрова, сбивая их поплотнее. В углях пеклась укрытая золой картошка. Конец палки загорелся, и я прикурил от неё сигарету.
— Дай мне тоже, — попросила Лида.
Отдал ей свою, а себе достал из пачки новую.
— Опять обслюнявил весь фильтр, — жена в шутку поморщилась. — Что за привычка?
— Считай, это мой поцелуй.
Лида улыбнулась, и я подмигнул ей, щурясь от кислого дыма, лезущего в глаза. Отсел чуть в сторону. Почувствовал, как закружилось в голове. Бутылка анисовой была наполовину пуста, и всё вокруг казалось таким мягким, нежным, живым. Где-то в кустах квакала лягушка. «Грозу зовёт» — вспомнил я слова Лёпы. Тут же, словно в подтверждение, зашумела трава от налетевшего ветра, зашевелилась листва на березе. Волосы Лиды взметнулись и упали обратно на плечи.
— Нужно было шапки брать, — сказал я. — Продует.
Жена взглянула на меня насмешливо, чуть приподняла одну бровь. Я быстро вспомнил.
— Чёрт.
— Забудь. Не бери в голову.
Удивительно, как ей удавалось говорить об этом так легко. Неужели она и вправду настолько привыкла видеть смерть в зеркалах, что перестала её бояться? Или просто делала вид? В конце концов, Лида ведь кричала, когда открыла тот шкаф. И потом, когда рассмотрела отражения в шкатулке…
— Расскажешь, что произошло сегодня? — спросил я осторожно. — Что ты увидела?
Лида подумала немного, а затем кивнула.
— То же, что и раньше, — ответила она. — Белый сарафан. Длинные волосы. Только она стоит всё ближе. И выглядит не так, как обычно.
— А как?
— Как утопленница.
Лида помолчала немного, глядя в огонь. Затем добавила:
— Она выглядит, как я.
— Ты видишь себя утонувшей?
— Да, — сказала Лида. — То есть нет… В смысле, я вижу своё отражение, а позади ещё одно, которое держит меня за волосы. И та, вторая, улыбается — мокрая, перемазанная в грязи, с засохшей тиной, давит на шею.
От слов жены показалось, будто меня самого окунули головой в омут. Дышать стало тяжело. На грудь словно упал невидимый груз, мешающий набрать полные лёгкие воздуха.
— Почему так происходит?
— Не знаю, — пожала плечами Лида. — Думаю, всё дело в мыслях.
Я непонимающе посмотрел на жену.
— Образы, — сказала она. — Мы сами рисуем их в отражении. Когда ты подарил мне серёжки, — Лида коснулась пальцами мочки уха, — я подумала о том, что хочу надеть их вместе с вечерним платьем. То белое с вырезом, помнишь? Мне стало жаль, что я больше не успею в нём никуда выйти. Я пожалела себя. Всего на секунду, но пожалела.
Лида выбросила окурок в костёр и сняла с огня прутик с хлебом. Царапнула ногтём чёрную корку.
— А потом днём ты рассказал, что слышишь знамения. И мне вдруг так сильно захотелось жить, научить тебя всему. Я на мгновение представила, как мы могли бы вместе летать во снах. Как могли бы ходить на ту сторону.
Я почувствовал, как к горлу подкатывает отчаяние. Глаза вновь заслезились. Благо, теперь всё можно было свалить на дым костра. Я отвернулся, прикусил губу. «Соберись, твою мать, — приказал себе. — Будь мужчиной. Ты должен быть сильным в эти три дня. Она хочет, чтобы ты был сильным».
Три дня…
«Нет, Андрей. Уже никакие не три».
Глубоко вздохнул и посмотрел на жену.
— Думаешь, нет способа победить её? Я имею в виду не врачей. Твою теорию. Вся эта магия… Ты сама говорила: кто имеет веру с зерно, может сдвинуть гору.
Лида усмехнулась, чуть не подавившись хлебом.
— Это не я говорила, а Христос. И как ты помнишь, он умер.
— Да. Но потом воскрес. Через три дня.
— Кот, — улыбнулась Лида. — Жаль тебя расстраивать, но я не Христос. И надеюсь, мне не придётся умирать за чужие грехи в муках. Я бы предпочла, чтобы это было спокойно и тихо. Хотя, учитывая мою суть, тихо, конечно, не будет. Придётся немного потерпеть боль, пока сила полностью не перетечет в тебя. Ты помнишь? Ты обещал.
— Помню. Я сдержу слово.
Сняв хлеб с огня, разломил его пополам и съел половину с помидором. Затем сделал глоток анисовой. Поморщился. Чувствуя, как алкоголь обжигает горло, закусил вторым куском, и поймал себя на мысли, что вновь хочу приложиться к бутылке.
«Хватит, — остановил себя. — Ты помнишь, что бывает, если потерять берега. Можно захлебнуться».
Пододвинувшись ближе к костру, вновь поворошил угли. Затем спросил:
— Что, если мы все можем воскреснуть? Ты не думала об этом?
— О чём ты?
— Если смерть нельзя победить. Может, есть способ её обмануть?
— Что-то ты не договариваешь, — нахмурилась Лида, а затем спросила: — Что именно ты видел в том доме?
— Ничего особенного. — покачал я головой. — Но…
— Что «но»?
— Кажется, это всё-таки был Колебин. Днём.
Лида долго и внимательно на меня смотрела, будто пытаясь прочитать мысли. Я вновь почувствовал, как её сознание проникает мне в голову и перетряхивает воспоминания. Стараясь не обращать внимания на возникшую в груди щекотку, я произнёс, глядя в тлеющие угли костра:
— Пару лет назад у него нашли рак. А потом появился странный друг. В Роще говорят, он обещал вылечить Валеру. Обмануть смерть.
Лида вдруг подвинулась ближе и взяла меня за руку. Заглянула в глаза.
— Андрей.
— Да?
— Пообещай мне кое-что, — она крепче сжала мою ладонь. — Никогда, слышишь? Никогда не принимай помощь у силы, что поселилась в том доме. Оно того не стоит. Это не жизнь. Это гниль.
В памяти всплыли рассказы Лёпы о ящерице, погубившей старика. За ними — слова Вити, хозяина кроликов, о друге Колебина в чёрных одеждах. А потом воспоминание о тяжелом, землистом духе в избе. О том, как быстро утекали силы, стоило лишь переступить порог заброшенного дома.
— Смерть не страшна, — говорила Лида. — Хоть она и бывает болезненной. Невыносимой для тех, кто остаётся жить. Но тот, за кем она приходит, должен смириться и идти за ней. Это естественно, кот. Мы не можем противиться миру.
— Ты говорила, мы можем менять его.
— Можем, — кивнула жена. — Но иногда это обходится слишком дорого. Пойми, она — не плохая. Её вид пугает лишь тех, кто не готов уйти, как это случилось сегодня со мной в минуту слабости. Но в этом и смысл. Кто борется с ней — тот сам создаёт врага. Мы рисуем образы в отражениях, помнишь?
Я кивнул, хоть и не мог принять смирение Лиды. Спорить с женой не было никакого желания, но отказаться от борьбы? Нет... Не согласен.
— Она — не приходит, чтобы причинить зло, — говорила жена. — Её появление вовсе не означает, что всё закончилось.
— Хочешь сказать, есть что-то после?
Лида посмотрела в огонь, улыбнулась.
— Однажды мне попался любопытный рассказ, — произнесла она. — О враче, который лечил от лунатизма генеральскую дочь. Там есть сцена, в которой врач и генерал сидят перед камином, пьют вино, курят папиросы. И тут генерал признается, что верит в загробную жизнь. Он высказал интересную мысль, которая мне запомнилась. Будто есть дом — общий для всех людей, откуда мы пришли. Место, куда мы ходим каждую ночь в сновидениях, а умирая, просто возвращаемся. Возвращаемся снова.
— Думаешь, это правда?
Лида кивнула.
— И где же, по-твоему, этот дом? — спросил я.
— Может, на небе. Может, в отражениях. Какая в целом разница?
— Хочу знать, куда мне идти, когда придёт время. Чтобы найти вас с Алисой.
Плечи Лиды дрогнули. Она прикусила губу и на мгновение закрыла глаза.
— Тринадцать лет назад ты уже терял меня. Но сумел найти. Вот увидишь, не заблудишься и в этот раз.
Она отложила в сторону сгоревший кусочек хлеба. Поднялась на ноги и посмотрела на убывающий месяц, выглядывающий из-за туч. Ветер дул всё сильнее, тревожа листву и сгоняя с реки туман. Кажется, и вправду надвигалась гроза.
Поежившись, я сунул замерзшие руки под мышки. Пальцы нащупали что-то плотное и квадратное во внутреннем кармане. Я вспомнил: это коробочки с лекарствами. За ними — стопка фотографий.
Достав несколько снимков, пролистал их ещё раз. Задержался на том, что был сделан в парке развлечений. С фотографии, щурясь от солнца, смотрела пятилетняя Алиса, одетая в черное платьице в желтый горошек. Одной рукой она держала Лидину ладонь, другой — огромную сладкую вату. Позади цвела сирень, а на скамейке лежал Заяц в рубашке с оторванной пуговицей.
— Лид.
— Да?
— Как думаешь, мы были хорошими родителями?
Лида обернулась и взглянула на меня, чуть нахмурив брови. Я вспомнил, что Алиса хмурилась так же.
— Конечно, — сказала жена. — Ты сомневаешься?
— Если мы всё делали правильно… Почему это произошло?
— Кот… — Лида опустилась и села рядом. — Ты же знаешь, в мире нет правил.
— Знаю.
— Тогда что тебя волнует?
Я посмотрел на фотографию. Провел пальцем по краю плотной глянцевой бумаги.
— Боюсь, ей там страшно одной. В доме, о котором ты говоришь. Знаю, звучит глупо, но я помню это ощущение. Почему-то именно сейчас вспомнил… В детстве отец часто брал меня на рыбалку. Мы садились в лодку, плыли по этой реке, — я махнул в сторону тёмной глади. — Отец ставил сети…
Я замолчал на секунду. Глянул на разложенные на пакете овощи и вспомнил, как мы с отцом так же обедали в лодке. Газетка на сиденье, а сверху хлеб, сало и соль.
— Мне нравилось рыбачить на удочку. Чтобы снасти не путались, отец высаживал меня на берег, а сам проплывал по заводям. Однажды он оставил меня на маленьком островке и не возвращался дольше обычного. Там был илистый берег, на том островке. И я зачем-то на него сунулся. Сапоги увязли. Чем больше я двигался, тем сильнее проваливался вглубь. В итоге застрял намертво — по колено в грязи. Начал звать отца. А он всё не появлялся. Я даже плеска вёсел не слышал. В какой-то момент стало страшно. Казалось, будто сейчас эта грязь засосёт меня, похоронит заживо, а отец так и не узнает, куда я делся.
Лида протянула бутылку. Я отказался.
— Потом стало ещё страшнее. В голову пришло, будто с отцом что-то случилось. Что лодка перевернулась, и он утонул. Но больше всего меня пугала другая мысль… Что на самом деле с отцом всё в порядке. Просто он меня бросил. Так же, как мать.
Лида провела пальцем по моей ладони. Тихо произнесла:
— Но ведь это не так.
— Да… Он вернулся. Но тогда я об этом не знал.
— Знал, мой хороший. В глубине души ты всегда знал. И Алиса знает, что ты к ней вернёшься.
Задумавшись на миг, жена улыбнулась.
— Тем более, наша дочь совсем не одна. С ней друг.
Я кивнул. Прикрыл глаза. Вспомнил ливень, барабанящий по чёрным зонтам. Лакированное дерево. Уснувшую Алису, а на её груди, среди цветов, мокрого Зайца в рубашке.
— Наша дочь — смелая, — сказала Лида. — Думаю, гораздо смелее, чем мы. И сейчас ей скорее весело без нашего присмотра, чем страшно. Она — хозяйка страны чудес. Не переживай, кот, Алиса ждёт нас без страха. Просто поверь мне. Я не стану обманывать.
— Верю…
— Но?
— Но откуда ты можешь знать точно?
Лида не ответила. Вместо этого она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её губы были горячие и сухие, а от волос пахло хвоёй и дымом.
Мы долго смотрели друг другу в глаза. Продолжали разговор, только уже без слов. В конце Лида опустила ресницы, а я кивнул. Вздохнув, мы вновь повернулись к костру.
— Что с картошкой?
— Думаю, готова, — ответил я, вороша палочкой угли. — Тебе хлеб пожарить нормально?
— Лучше дай выпить.
Я протянул жене бутылку, а сам разложил на пакете горячие и перепачканные в золе картофелины. Разрезал их пополам ножом. Посыпал солью. Рядом положил зеленый лук и остатки помидоров.
— Красота, — улыбнулась Лида, оценив наш походный ужин. — Меня, кстати, никто в детстве на рыбалку не брал. Может, поэтому я за тебя замуж и вышла. Ты же деревенский мальчик, а я всегда тянулась к природе.
— Хочешь, порыбачим завтра?
— Хочу.
— Значит, раздобуду удочки. И лодку, — я замолчал на секунду, вспомнив недавний разговор. — Хотя…
— Что «хотя»?
— Думаю, обойдёмся без лодки. Порыбачим с берега.
Лида опустила глаза, догадавшись, почему я изменил решение.
— Не переживай, кот, я не свалюсь за борт. И не напугаюсь отражения.
— И всё-таки…
— Как скажешь, — не стала спорить Лида. — С берега, так с берега. Где достанешь удочки?
— Спрошу у местных. Думаю, это не проблема.
— А ещё мы сходим за грибами. Сегодня этого так и не сделали, а я, между прочим, безумно хочу походить по лесу.
— Это в тебе кавказские корни проснулись.
— Что?
— Походить по лесу с ножом. Пару белых подрезать. Красота…
— Андрей, ты идиот, — засмеялась Лида и толкнула меня в плечо. — Ходячий мешок с предрассудками.
— Ну, во-первых, не мешок. А во-вторых, я деревенский мальчик. Забыла? Все деревенские мальчики полны предрассудков.
— Это тоже предрассудок.
— О чём и речь.
Лида улыбнулась, покачала головой и осторожно взяла картофелину. Подула на неё. Откусила.
— Вкусно?
— Шамая хушная хартошка у мыре.
— Ты не прожевала или это уже осетинский?
Лида снова засмеялась, прикрыв рот рукой. Затем посмотрела на меня. Её подбородок и губы были черны от золы.
Я улыбнулся.
— Какая ты у меня красавица. Хоть и ведьма.
— Ты тоже ничего, — сказала Лида, вытирая рот. — Хоть и мент.
— Эй, — в шутку обиделся я. — Никогда не был ментом. Вообще-то ты должна знать разницу.
Лида небрежно отмахнулась.
— Мент — это состояние души, а не цвет погон, — сказала она. — Всегда ментом был и останешься. Тебя хлебом не корми — дай покопаться в какой-нибудь грязи. На твоё счастье, я — городская девочка, у меня нет предрассудков, будто все вы — продажные сволочи. В конце концов, я ведь прожила с тобой двенадцать лет.
— А если б я брал?
— Тогда мы бы здесь не сидели, — улыбнулась Лида.
— Согласен... Возможно, мы бы сидели где-нибудь на берегу моря. В собственной вилле.
— Или в тюрьме.
— Или в тюрьме, — кивнул я.
Затем подумал и всё же сделал ещё глоток из бутылки. Поморщился. Достал очередную сигарету и прикурил. Лида придвинулась ближе и положила голову мне на плечо.
Мы молча смотрели, как прогорают дрова в костре — они светились угольками, белели и рассыпались в пепел. Пламя ослабло, и уже почти не освещало поляну. Ветер усилился. В воздухе пахло грозой. Я потерял счёт времени, а затем Лида вдруг приподнялась и будто к чему-то прислушалась.
— Что такое? — спросил я.
Она ответила не сразу. Покачала головой и села обратно к костру.
— Полночь наступила.
Я глянул на часы. Стрелки застыли вертикально, указывая на двенадцать.
— Чёрт. Как у тебя это получается?
— Привычка, — ответила Лида. — Ты тоже так можешь, — Она вдруг глянула на меня, словно что-то задумав. — А хочешь, поколдуем вместе?
— Это как?
— Развернись спиной.
— Зачем?
— Просто развернись.
Я сделал, как она просила, и наклонил шею чуть вперёд. Почувствовал, как волосы Лиды коснулись кожи. Горячее дыхание… Шепот:
— Закрой глаза. Слушай внимательно.
Дыхание. Ветер…
Треск костра.
— Что я должен услышать?
— Тшш... Молчи и слушай.
Я глубоко вдохнул и попытался сосредоточиться. Пусть не сразу, но всё же мне удалось отбросить крутившиеся на языке вопросы. Сидя с закрытыми глазами, весь обратился в слух.
Дыхание. Стрекот кузнечиков…
Кваканье лягушки. Всплеск воды.
Шелест листвы над головой. Шёпот Лиды:
— Почувствуй, как течёт время. Мгновение за мгновением… Прошлое перетекает в будущее. Незаметно… неотвратимо. Оно похоже на растущее дерево — корни уходят под землю, ветви тянутся к небу. Но на самом деле — всё едино. На самом деле никакого времени нет. Тонкая линия скользит, закручиваясь в кольцо. Перетекает сама в себя… Время — это змей, пожирающий собственный хвост. Прислушайся...
На секунду показалось, будто ветер приподнимает меня над землёй. Несёт к небу. Миг за мигом я растворялся в воздухе, терял вес, превращался в дым….
Костёр щёлкнул и выстрелил искрами. Мираж исчез. Мысленно выругавшись, я сосредоточился вновь.
Дыхание. Стрекот кузнечиков. Шум травы…
Руки Лиды на моих плечах. Запах её кожи. Аромат хвои от волос.
Мысли ушли не туда.
— Чувствуешь что-нибудь? — спросила Лида.
— Да.
— Что?
— Эрекцию.
Секунда молчания. А затем смех Лиды — громкий, на всю поляну.
— Боже, кот! С тобой невозможно говорить серьёзно.
— А что я могу сделать, если ты дышишь прямо в ухо? — начал оправдываться. — Если это и есть колдовство, которое ты хотела показать, то знай: я могу и сам. Без таинственных ритуалов.
Лида засмеялась снова. Толкнула в спину.
— Ну тебя к чёрту!
— Эй-эй, погоди! А с этим что делать?
— Расколдовывай обратно. Придётся потерпеть до дома.
— А может, прямо здесь? На траве под луной? Помнишь, как тогда? Здесь ведь особенное место.
— Кот, нам не по двадцать лет. Если сделаем это сейчас, то, во-первых, вряд ли потом выберемся из леса, а во-вторых, ты застудишь почки.
— Почему я?
— Потому что я буду сверху.
— Чёрт…
— Что такое?
— Кажется, колдунство усилилось.
Лида прыснула смехом и куснула меня за шею. Положила ладонь на джинсы.
— Действительно, — сказала она серьёзно, поглаживая меня сквозь ткань. — Очень мощная магия. Боюсь, не справлюсь.
— Может, хотя бы попробуешь? Чисто ради эксперимента.
Лида прикусила губу. Покачала головой.
— Здесь нужен особый заговор... Глубокие знания… Придётся встать на колени перед этой силой... Понимаешь?
— Звучит, как древний ритуал.
— Тебе придётся придержать мне волосы.
— Думаю, я справлюсь.
— Уверен?
— Не совсем. Но я постараюсь.
— Хорошо.
Лида поцеловала в шею…
А затем шепнула на ухо:
— Я сделаю это. Дома.
Из моей груди вырвался разочарованный стон.
— Теперь ясно, почему вас сжигали на кострах.
Лида убрала руку с джинсов.
— Ага! Всё-таки проснулся в тебе инквизитор. Говорила же: мент — это состояние души.
— Лидия Лотова! Обвиняю тебя в безбожных колдовских обрядах.
— И какое будет наказание?
— Приговариваю тебя к пытке. Ну ты знаешь… к твоей любимой.
— О боже! — захохотала Лида, запрокинув голову. — Потерпи, кот. Не гони вечер. А насчёт костра — так на нём уже даже ломтик хлеба не пожарить. Наберёшь дров?
— Да, пожалуй, — сказал я, поднявшись. — Пойду, пройдусь. Заодно сброшу с себя чары. Сиди здесь и никуда не уходи. Мы с тобой ещё не закончили, ведьма.
Лида лукаво улыбнулась вслед. Облизнула губы. Погрозив в шутку пальцем, я отправился в сторону рощи.
«Двенадцать лет прошло, — думал я, шагая по сырой траве, — а она до сих пор со мной это делает. Каждый раз, словно в первый. Может, поэтому я никогда и не понимал тех, кто изменяет жёнам? У них-то, наверное, всё проще. По-бытовому. Без колдовства… Может, если бы женился на другой женщине, тоже ходил бы налево. Впрочем… я ведь и так… Нет. Не говори глупостей. Вика не считается. Это не измена. Мы расходились с Лидой, не жили вместе целых полгода».
Я брёл по темному лесу — собирал в охапку хворост и не смотрел по сторонам. Погрузившись в мысли, убеждал себя в том, что не сделал ничего плохого. Получалось не очень складно.
«А ведь Лида не поступила, как ты. Хотя могла. Имела право. Она ведь тоже жила одна. Тоже думала, что всё кончено. Она могла так же забыться, потеряться, утопить горе в другом человеке. Но не стала. Хотя рядом постоянно был Макс… Чёрт… интересно, если бы это всё-таки произошло. Смог бы я его простить?»
Наклонившись к очередной ветке, я услышал, как позади что-то щелкнуло. Оглянулся. Присмотрелся к ночному лесу.
«Показалось…»
По роще пролетел ветер. Заскрипел берёзами, зашумел листвой. В воздухе потянуло дождём. Я запрокинул голову и посмотрел наверх — сквозь раскачивающиеся из стороны в сторону лапы деревьев. Небо заволокло грозовыми тучами. «Кажется, пора домой собираться, — подумал я и опустил глаза, вглядевшись в темноту леса. — Так… а это ещё что за пятно? Его здесь не было. Корень что ли? Или ветка? Странно... на человека похоже».
Чёрное пятно за березой пошевелилось. Выглянуло, посмотрело на меня белыми глазами. Шагнуло на свет.
— Твою мать! — я выронил из рук хворост.
Дыхание перехватило. Я отступил назад.
— Какого чёрта? — произнес охрипшим голосом. — Ты же умер!
Старик медленно поднял руку. Приложил палец к синим губам. Ногти были кривые, изломанные, словно гнилые щепки.
— Тшш… — зашипел призрак.
Он смотрел мне за спину — не моргая, будто не замечая моего присутствия. Я хотел оглянуться, но страх не давал. Казалось, стоит на секунду отвести взгляд, и старик кинется, вцепится, растерзает. Выглядел Колебин ещё хуже, чем днём. В темноте его лицо напоминало обтянутую кожей черепушку — впалые щеки, темные круги под глазами, острая челюсть. Спутанные волосы старика падали на дранный тулуп, и в бороде запутался березовый лист.
Колебин сделал ещё шаг. Под его сапогом хрустнула ветка. «Ты не призрак» — подумал я, а затем уже вслух добавил:
— Ты живой.
Колебин тихо кивнул.
— Что произошло? — спросил я. — От кого ты прячешься?
Старик долго молчал. Затем, так и не посмотрев на меня, ткнул пальцем в сторону реки — откуда я пришёл. За спину.
Медленно… очень медленно, не отрывая глаз от старика, я повернулся боком и досчитал до трёх. Быстро глянул туда, куда показывал Колебин.
Лес осветился вспышкой. Я обернулся.
Старик исчез.
Ударил гром, прокатившись эхом по лесу. Берёзы зашумели, заскрипели, ветер закружил опавшую листву, и разразился ливень.
Со стороны реки донёсся крик.
«Лида!» — вспыхнуло в мыслях.
Позабыв обо всём на свете, я бросился к поляне. Споткнулся о сваленные в кучу ветки, проехался животом по мокрой земле. Выматерился, вскочил. Не оглядываясь, побежал к жене. Полыхнуло снова — бледно-голубым, электрическим светом. Небеса загрохотали, расколотые молнией.
Выбежав на знакомую тропинку, я опять поскользнулся.
Ещё одна вспышка. Гром. Ветер шумел и ломал ветви. Ливень бил по листве. Одежда промокла насквозь. В ботинках хлюпало.
Я вылетел на поляну. С неба падала вода — стеной. Под берёзой, в месте, где мы сидели, Лиды не оказалось. Только поднималась вверх тоненькая струйка дыма от прибитого ливнем костра. Я огляделся. Увидел тёмное пятно на песке — рядом с рекой.
— Андрей!
Вскинутая вверх рука. Кто-то тащил Лиду в воду.
Путаясь в ногах, побежал к пляжу. Уже почти добравшись до Лиды, услышал её плач. Потерял равновесие. Рухнул и проскользил по мокрому песку на несколько метров, залетев ногами в ледяную реку.
— Андрей!
Я обернулся. Лида лежала рядом на спине. В перепачканном пальто, со спутанными волосами. Она смотрела на меня и хватала ртом воздух.
— Я упала, — выдавила она с трудом, — Хотела ополоснуть нож. А потом как вспыхнет! И упала. Андрей, я не могу встать. Помоги!
До меня вдруг дошло: она смеётся! То, что я принял за плач, оказалось пьяным истеричным хохотом. Чувствуя, как горят легкие и рвётся из груди сердце, я приподнялся на локтях и отполз немного назад. Вытащил из воды ноги.
— Так тебя никто не тащит?
— Куда? — ещё сильнее расхохоталась жена.
— В реку.
Она схватилась за живот. Издала стон, похожий на крик раненой косули.
— Господи, кот. Конечно, тащит! Ты что не видишь? Меня похищает водяной!
От смеха у неё перехватило дыхание. Лида схватила мою ладонь, сжала, что есть сил. Потом перекатилась ближе и уронила голову мне на грудь. Глядя в небо, с которого падал дождь, жена смеялась во весь голос. Струйки воды стекали по её щекам, подбородку, шее. Лились на волосы, полные песка. Словно выуженная на берег рыба, Лида судорожно вдыхала, пытаясь набрать хоть немного воздуха. Она выдавливала слова по одному из вздрагивающей груди:
— Мы… пьяные… поросята.
С горем пополам мы поднялись на ноги. Придерживая друг друга, выбрались с песка и дошли до поляны. Ноги еле волочились — ботинки были каменные. Я окинул себя и жену взглядом. Джинсы в грязи, куртка в грязи, волосы в грязи. Всё в грязи.
Лида отдышалась, подняла голову. Посмотрела на моё лицо и вновь согнулась пополам, схватившись за живот.
— Ты что? Партизан?
Я провёл ладонью по щекам. Глянул на пальцы — чёрные. Видимо там, в лесу, свалился мордой в землю. Задрал голову и подставил лицо дождю. Умылся, как смог.
— Что с тобой случилось? — спросила Лида, смеясь.
— Колебин.
— Что?
— Там, в роще. Он живой.
Улыбаться Лида не перестала, но в глазах мелькнула тревога.
— Там? — оглянулась жена.
— Да.
— Ты брал у него что-нибудь?
— В смысле?
— Он что-то предлагал?
— Нет.
— Отлично, — Лида кивнула и снова засмеялась. — Бежим домой, поросёнок!
Она схватила меня за руку, потянула за собой, и мы помчались через лес, перепрыгивая грязные лужи, в которых вздувались и лопались пузыри.
Ливень на пару с ветром рвал листву и гнул берёзы. Роща шумела от воды, скрипела, стонала, вспыхивала молниями, и над головой вновь и вновь гремели тучи — словно по ним катилась громовая колесница. Мерещились тени — за берёзами, за кустами, за поваленными брёвнами. Мерещились люди, звери, черти. Мерещилось что-то огромное, чёрное, ползущее меж деревьев.
Лида шла вперёд очень быстро. Не оглядывалась. Её волосы путались и липли к грязному пальто, а я держал её за руку, спотыкался, мчался следом и слышал звонкий хохот.
— Резвее! — кричала жена, смеясь — Не отставай! А то лесной царь украдёт!
Я задыхался и с трудом поспевал. Видел, как в темноте что-то вьётся. Что-то блестящее, скользкое, быстрое. Стоило повернуть голову, и оно исчезало, но боковым зрением, я видел: это что-то подбиралось всё ближе — незаметно, стремительно. Оно скользило в высокой траве, огибало берёзы своим длинным мясистым телом.
Роща расступилась. Вместе с Лидой мы выбежали на гравийку. За спиной по лесу пронеслось эхо — низкий утробный клёкот и шипение, словно раскаленный металл опустили в воду.
Я оглянулся. Жена тут же дернула за рукав.
— Не стой! Идём!
Мы пробежали по размокшей дороге мимо соседского пятистенка. Сквозь водную завесу показалось, будто в окне стоит человек. Я вновь застыл на месте. Присмотрелся.
Ливень бил по зарослям крапивы, по крыше, по стёклам колебинской избы, за которыми…
— Кот, идём! — крикнула Лида.
Моргнул пару раз, и видение исчезло. В окнах покосившегося пятистенка не было никого — только неподвижные жёлтые шторы.
Мы с Лидой добежали до дома. Толкнули калитку, буквально ввалившись во двор. Я дёрнулся к террасе, но жена потащила меня в другую сторону.
— Нужно смыть грязь, — крикнула Лида, перебивая шум дождя.
Промчались в конец двора — к бане. Я схватился за металлическую ручку и потянул на себя массивную дверь. Та громко скрипнула и открылась. Мы юркнули в тёмный предбанник — щёлкнули выключатель, закрыли дверь и наконец оказались в тишине.
— Лида. Там в лесу…
— Тшш… — зашипела жена. — Молчи.
Она резко прижалась ко мне — вплела пальцы в волосы на затылке, поцеловала. Сначала в губы, затем в шею.
— Этой ночью только мы вдвоём, хорошо? — шепнула она на ухо. — Мы и только мы.
— Хорошо.
Лида отпустила меня. Дёрнула дверь, ведущую из предбанника в баню.
— Снимай всё. Кидай в таз.
— Ты собралась стирать на ночь глядя?
— Делать мне нечего, — усмехнулась жена. — Раздевайся, говорю.
— Может, печку затопим?
В бане было ничуть не теплее, чем на улице. Тот же холод, только без дождя и ветра.
— Не сегодня, — сказала Лида.
— Чёрт, мы оставили мусор в лесу.
— Я его сожгла.
— А бутылку?
— Бутылку заберем завтра. Кот, пожалуйста, просто разденься. Смой с себя грязь. И с меня тоже.
Она расстегнула пальто и бросила его на деревянную скамью. Затем стянула через голову свитер. Я невольно застыл, засмотревшись, как качается её грудь под чёрным лифчиком, — словно видел в первый раз. Лида наклонилась вперёд, чтобы разуться. Мой взгляд скользнул по её острым плечам, по лопаткам, по изгибу позвоночника, по пояснице.
— Что, замёрз? — улыбнулась Лида, поднявшись. — Раздевайся, говорю.
Я скинул куртку. Не отрывая глаз от жены, стянул ботинки — один об другой. Лида расстегнула джинсы, обтягивающие её плоский живот, рассеченный тонкой полосой шрама. Потянула джинсы вниз. Одной рукой расстегнула лифчик.
Аккуратные соски, родинка на левой груди…
— Кот! — жена усмехнулась и провела ладонью у меня перед лицом. — Шевелись, пожалуйста.
— Мы куда-то торопимся?
— Здесь очень холодно. И я вся мокрая. Не только от дождя.
Не сдержавшись, я шагнул ближе, прикоснулся ладонью к её чёрным трусикам. Они действительно были насквозь. Лида опустила ресницы и приоткрыла рот. Затем схватила меня за запястье, убрала руку.
— Ещё немного. Потерпи, — сказала жена, прикусив губу. — И сними уже эту чертову кофту.
Лид стянула с меня армейский свитер. Расстегнула ремень на моих штанах, сняла их вместе с трусами. Затем сняла бельё с себя. Сбросав вещи в кучу, мы с женой вошли в холодную баню. Набрав полный таз воды, жена протянула его мне. Затем присела на скамью у полка. Откинула голову назад:
— Лей.
— Она ледяная.
— Лей, говорю.
— Как скажешь.
Я наклонил таз, и вода потекла по её чёрным волосам, по белой шее, по плечам, по ложбинке между грудей, по животу, бедрам, коленям, стекая на пол, исчезая в щелях меж досок, унося с собой всю уличную слякоть.
— Теперь ты.
Лида вновь зачерпнула из бочки. Я чуть-чуть наклонился, чтобы жене не пришлось тянуться. Полилась вода — студеная, словно из родника. Громкий вздох вырвался из груди. Фыркая и жмурясь, я смыл с себя пот, грязь и забившийся в волосы песок.
— Идём.
Лида бросила таз на пол. Он звякнул, закружился, и прежде, чем остановился полностью, мы уже выскочили из бани обратно во двор. Голые, босиком — пробежали по мокрой траве под ливнем. Под вспышки молний и громовые раскаты, заскочили на террасу, затем в гостиную.
Горячий воздух лизнул кожу. Дом встретил запахами дерева и хвои. Лида захлопнула дверь. Не включая свет, прижала меня к стене и опустилась на колени. Поцеловала в живот.
Я запрокинул голову. Прикоснулся к Лидиному затылку, вплетаясь пальцами в мокрые, спутанные волосы. Теплое дыхание опустилось вниз — медленно, сладко, разжигая кровь. Лида коснулась языком — один раз, другой… Я сжал её волосы, закручивая на кулак, застонал, повёл бёдрами навстречу.
Вспыхнуло за шторами, осветив на мгновение тёмную гостиную. От грома задребезжали стёкла. Ливень громче застучал по окнам, карнизам, и сквозь его барабанную дробь пробивались частые, прерывистые вздохи Лиды. Влажные, бесстыдные звуки — там внизу. Я опустил взгляд — Лида смотрела мне в глаза, стоя на коленях.
— Я же обещала, — сказала она, вытирая ладонью подбородок.
— Встань.
Аккуратно потянул её за волосы вверх. Затем развернул спиной и толкнул в сторону кухонного стола.
Тарелки, рюмки, свечи — всё полетело на пол.
— Да…
Громкий стон. Скрип стола. Чёрные волосы, накрученные на мой кулак. Тонкие пальцы, вцепившиеся в столешницу.
— Да…
Вспышки за окном. Гроза рвёт грохотом ночь. Грубые, но плавные движения в полумраке. Ноги скользят.
— Перевернись.
Лида ложится спиной на стол. Закидывает ноги мне на плечи. Прикрыв глаза, дышит громко, часто — срываясь на низкие стоны. Мир дрожит, растекается.
— Лида…
Слышу, как за спиной распахивается дверь. Ветер проносится по комнате, лижет холодом ноги.
Кто-то стоит на пороге. Смотрит в спину… Нет сил, чтобы обернуться.
— Андрей… Я скоро…
— Я тоже.
Расплавленные мысли стекают вниз. Кровь стучит в висках. Гремит буря за распахнутой дверью, ходит ходуном стол, шторы на окнах надуваются ветром.
Кто-то смотрит в спину.
— Да!
Лида изгибается, сжимает ноги, царапает ногтями столешницу. Одной рукой хватает меня, прижимает лицом к груди. Кожа словно наэлектризованная. Каждое прикосновение — молниями — колкими, горячими. Я делаю несколько движений и чувствую, как по телу проносится пламя.
Дом освещается вспышкой. Гремит так, словно падают на крышу метеориты. Обессилев, еле-еле упираюсь локтями в столешницу, чтобы не упасть на Лиду всем весом.
Мы долго дышим, целуем, гладим друг друга. Шепчем тайное, нежное и сокровенное.
Кто-то наблюдает с порога.
Я поворачиваю голову, всматриваюсь в темноту. В дверях никого. Опускаю взгляд.
— Что такое? — Лида не понимает, почему я смеюсь.
— Ми-шесть.
— Что?
— Британская разведка. За нами следят.
Лида хмурит брови, осторожно приподнимает голову и смотрит через моё плечо.
На пороге сидит белый кролик — Черчилль. Следит за нами из темноты бусинками глаз. Мы с женой смеёмся — сначала тихо, обессилено, затем всё громче.
Бьют молнии за окном. Рвётся небо.
Кролик убегает в ночь.
Мы с Лидой сидели под ветвями одиноко растущей берёзы, словно дети, спрятавшиеся в домике. Развели костер, и теперь жарили хлеб, держа тонкие прутики над танцующим огнем.
— У тебя корочка подгорела, — сказал я жене. — Подними повыше.
— Это специально. Чтобы громче хрустеть.
Я взял с земли кривую березовую палку. Поворошил прогоревшие дрова, сбивая их поплотнее. В углях пеклась укрытая золой картошка. Конец палки загорелся, и я прикурил от неё сигарету.
— Дай мне тоже, — попросила Лида.
Отдал ей свою, а себе достал из пачки новую.
— Опять обслюнявил весь фильтр, — жена в шутку поморщилась. — Что за привычка?
— Считай, это мой поцелуй.
Лида улыбнулась, и я подмигнул ей, щурясь от кислого дыма, лезущего в глаза. Отсел чуть в сторону. Почувствовал, как закружилось в голове. Бутылка анисовой была наполовину пуста, и всё вокруг казалось таким мягким, нежным, живым. Где-то в кустах квакала лягушка. «Грозу зовёт» — вспомнил я слова Лёпы. Тут же, словно в подтверждение, зашумела трава от налетевшего ветра, зашевелилась листва на березе. Волосы Лиды взметнулись и упали обратно на плечи.
— Нужно было шапки брать, — сказал я. — Продует.
Жена взглянула на меня насмешливо, чуть приподняла одну бровь. Я быстро вспомнил.
— Чёрт.
— Забудь. Не бери в голову.
Удивительно, как ей удавалось говорить об этом так легко. Неужели она и вправду настолько привыкла видеть смерть в зеркалах, что перестала её бояться? Или просто делала вид? В конце концов, Лида ведь кричала, когда открыла тот шкаф. И потом, когда рассмотрела отражения в шкатулке…
— Расскажешь, что произошло сегодня? — спросил я осторожно. — Что ты увидела?
Лида подумала немного, а затем кивнула.
— То же, что и раньше, — ответила она. — Белый сарафан. Длинные волосы. Только она стоит всё ближе. И выглядит не так, как обычно.
— А как?
— Как утопленница.
Лида помолчала немного, глядя в огонь. Затем добавила:
— Она выглядит, как я.
— Ты видишь себя утонувшей?
— Да, — сказала Лида. — То есть нет… В смысле, я вижу своё отражение, а позади ещё одно, которое держит меня за волосы. И та, вторая, улыбается — мокрая, перемазанная в грязи, с засохшей тиной, давит на шею.
От слов жены показалось, будто меня самого окунули головой в омут. Дышать стало тяжело. На грудь словно упал невидимый груз, мешающий набрать полные лёгкие воздуха.
— Почему так происходит?
— Не знаю, — пожала плечами Лида. — Думаю, всё дело в мыслях.
Я непонимающе посмотрел на жену.
— Образы, — сказала она. — Мы сами рисуем их в отражении. Когда ты подарил мне серёжки, — Лида коснулась пальцами мочки уха, — я подумала о том, что хочу надеть их вместе с вечерним платьем. То белое с вырезом, помнишь? Мне стало жаль, что я больше не успею в нём никуда выйти. Я пожалела себя. Всего на секунду, но пожалела.
Лида выбросила окурок в костёр и сняла с огня прутик с хлебом. Царапнула ногтём чёрную корку.
— А потом днём ты рассказал, что слышишь знамения. И мне вдруг так сильно захотелось жить, научить тебя всему. Я на мгновение представила, как мы могли бы вместе летать во снах. Как могли бы ходить на ту сторону.
Я почувствовал, как к горлу подкатывает отчаяние. Глаза вновь заслезились. Благо, теперь всё можно было свалить на дым костра. Я отвернулся, прикусил губу. «Соберись, твою мать, — приказал себе. — Будь мужчиной. Ты должен быть сильным в эти три дня. Она хочет, чтобы ты был сильным».
Три дня…
«Нет, Андрей. Уже никакие не три».
Глубоко вздохнул и посмотрел на жену.
— Думаешь, нет способа победить её? Я имею в виду не врачей. Твою теорию. Вся эта магия… Ты сама говорила: кто имеет веру с зерно, может сдвинуть гору.
Лида усмехнулась, чуть не подавившись хлебом.
— Это не я говорила, а Христос. И как ты помнишь, он умер.
— Да. Но потом воскрес. Через три дня.
— Кот, — улыбнулась Лида. — Жаль тебя расстраивать, но я не Христос. И надеюсь, мне не придётся умирать за чужие грехи в муках. Я бы предпочла, чтобы это было спокойно и тихо. Хотя, учитывая мою суть, тихо, конечно, не будет. Придётся немного потерпеть боль, пока сила полностью не перетечет в тебя. Ты помнишь? Ты обещал.
— Помню. Я сдержу слово.
Сняв хлеб с огня, разломил его пополам и съел половину с помидором. Затем сделал глоток анисовой. Поморщился. Чувствуя, как алкоголь обжигает горло, закусил вторым куском, и поймал себя на мысли, что вновь хочу приложиться к бутылке.
«Хватит, — остановил себя. — Ты помнишь, что бывает, если потерять берега. Можно захлебнуться».
Пододвинувшись ближе к костру, вновь поворошил угли. Затем спросил:
— Что, если мы все можем воскреснуть? Ты не думала об этом?
— О чём ты?
— Если смерть нельзя победить. Может, есть способ её обмануть?
— Что-то ты не договариваешь, — нахмурилась Лида, а затем спросила: — Что именно ты видел в том доме?
— Ничего особенного. — покачал я головой. — Но…
— Что «но»?
— Кажется, это всё-таки был Колебин. Днём.
Лида долго и внимательно на меня смотрела, будто пытаясь прочитать мысли. Я вновь почувствовал, как её сознание проникает мне в голову и перетряхивает воспоминания. Стараясь не обращать внимания на возникшую в груди щекотку, я произнёс, глядя в тлеющие угли костра:
— Пару лет назад у него нашли рак. А потом появился странный друг. В Роще говорят, он обещал вылечить Валеру. Обмануть смерть.
Лида вдруг подвинулась ближе и взяла меня за руку. Заглянула в глаза.
— Андрей.
— Да?
— Пообещай мне кое-что, — она крепче сжала мою ладонь. — Никогда, слышишь? Никогда не принимай помощь у силы, что поселилась в том доме. Оно того не стоит. Это не жизнь. Это гниль.
В памяти всплыли рассказы Лёпы о ящерице, погубившей старика. За ними — слова Вити, хозяина кроликов, о друге Колебина в чёрных одеждах. А потом воспоминание о тяжелом, землистом духе в избе. О том, как быстро утекали силы, стоило лишь переступить порог заброшенного дома.
— Смерть не страшна, — говорила Лида. — Хоть она и бывает болезненной. Невыносимой для тех, кто остаётся жить. Но тот, за кем она приходит, должен смириться и идти за ней. Это естественно, кот. Мы не можем противиться миру.
— Ты говорила, мы можем менять его.
— Можем, — кивнула жена. — Но иногда это обходится слишком дорого. Пойми, она — не плохая. Её вид пугает лишь тех, кто не готов уйти, как это случилось сегодня со мной в минуту слабости. Но в этом и смысл. Кто борется с ней — тот сам создаёт врага. Мы рисуем образы в отражениях, помнишь?
Я кивнул, хоть и не мог принять смирение Лиды. Спорить с женой не было никакого желания, но отказаться от борьбы? Нет... Не согласен.
— Она — не приходит, чтобы причинить зло, — говорила жена. — Её появление вовсе не означает, что всё закончилось.
— Хочешь сказать, есть что-то после?
Лида посмотрела в огонь, улыбнулась.
— Однажды мне попался любопытный рассказ, — произнесла она. — О враче, который лечил от лунатизма генеральскую дочь. Там есть сцена, в которой врач и генерал сидят перед камином, пьют вино, курят папиросы. И тут генерал признается, что верит в загробную жизнь. Он высказал интересную мысль, которая мне запомнилась. Будто есть дом — общий для всех людей, откуда мы пришли. Место, куда мы ходим каждую ночь в сновидениях, а умирая, просто возвращаемся. Возвращаемся снова.
— Думаешь, это правда?
Лида кивнула.
— И где же, по-твоему, этот дом? — спросил я.
— Может, на небе. Может, в отражениях. Какая в целом разница?
— Хочу знать, куда мне идти, когда придёт время. Чтобы найти вас с Алисой.
Плечи Лиды дрогнули. Она прикусила губу и на мгновение закрыла глаза.
— Тринадцать лет назад ты уже терял меня. Но сумел найти. Вот увидишь, не заблудишься и в этот раз.
Она отложила в сторону сгоревший кусочек хлеба. Поднялась на ноги и посмотрела на убывающий месяц, выглядывающий из-за туч. Ветер дул всё сильнее, тревожа листву и сгоняя с реки туман. Кажется, и вправду надвигалась гроза.
Поежившись, я сунул замерзшие руки под мышки. Пальцы нащупали что-то плотное и квадратное во внутреннем кармане. Я вспомнил: это коробочки с лекарствами. За ними — стопка фотографий.
Достав несколько снимков, пролистал их ещё раз. Задержался на том, что был сделан в парке развлечений. С фотографии, щурясь от солнца, смотрела пятилетняя Алиса, одетая в черное платьице в желтый горошек. Одной рукой она держала Лидину ладонь, другой — огромную сладкую вату. Позади цвела сирень, а на скамейке лежал Заяц в рубашке с оторванной пуговицей.
— Лид.
— Да?
— Как думаешь, мы были хорошими родителями?
Лида обернулась и взглянула на меня, чуть нахмурив брови. Я вспомнил, что Алиса хмурилась так же.
— Конечно, — сказала жена. — Ты сомневаешься?
— Если мы всё делали правильно… Почему это произошло?
— Кот… — Лида опустилась и села рядом. — Ты же знаешь, в мире нет правил.
— Знаю.
— Тогда что тебя волнует?
Я посмотрел на фотографию. Провел пальцем по краю плотной глянцевой бумаги.
— Боюсь, ей там страшно одной. В доме, о котором ты говоришь. Знаю, звучит глупо, но я помню это ощущение. Почему-то именно сейчас вспомнил… В детстве отец часто брал меня на рыбалку. Мы садились в лодку, плыли по этой реке, — я махнул в сторону тёмной глади. — Отец ставил сети…
Я замолчал на секунду. Глянул на разложенные на пакете овощи и вспомнил, как мы с отцом так же обедали в лодке. Газетка на сиденье, а сверху хлеб, сало и соль.
— Мне нравилось рыбачить на удочку. Чтобы снасти не путались, отец высаживал меня на берег, а сам проплывал по заводям. Однажды он оставил меня на маленьком островке и не возвращался дольше обычного. Там был илистый берег, на том островке. И я зачем-то на него сунулся. Сапоги увязли. Чем больше я двигался, тем сильнее проваливался вглубь. В итоге застрял намертво — по колено в грязи. Начал звать отца. А он всё не появлялся. Я даже плеска вёсел не слышал. В какой-то момент стало страшно. Казалось, будто сейчас эта грязь засосёт меня, похоронит заживо, а отец так и не узнает, куда я делся.
Лида протянула бутылку. Я отказался.
— Потом стало ещё страшнее. В голову пришло, будто с отцом что-то случилось. Что лодка перевернулась, и он утонул. Но больше всего меня пугала другая мысль… Что на самом деле с отцом всё в порядке. Просто он меня бросил. Так же, как мать.
Лида провела пальцем по моей ладони. Тихо произнесла:
— Но ведь это не так.
— Да… Он вернулся. Но тогда я об этом не знал.
— Знал, мой хороший. В глубине души ты всегда знал. И Алиса знает, что ты к ней вернёшься.
Задумавшись на миг, жена улыбнулась.
— Тем более, наша дочь совсем не одна. С ней друг.
Я кивнул. Прикрыл глаза. Вспомнил ливень, барабанящий по чёрным зонтам. Лакированное дерево. Уснувшую Алису, а на её груди, среди цветов, мокрого Зайца в рубашке.
— Наша дочь — смелая, — сказала Лида. — Думаю, гораздо смелее, чем мы. И сейчас ей скорее весело без нашего присмотра, чем страшно. Она — хозяйка страны чудес. Не переживай, кот, Алиса ждёт нас без страха. Просто поверь мне. Я не стану обманывать.
— Верю…
— Но?
— Но откуда ты можешь знать точно?
Лида не ответила. Вместо этого она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её губы были горячие и сухие, а от волос пахло хвоёй и дымом.
Мы долго смотрели друг другу в глаза. Продолжали разговор, только уже без слов. В конце Лида опустила ресницы, а я кивнул. Вздохнув, мы вновь повернулись к костру.
— Что с картошкой?
— Думаю, готова, — ответил я, вороша палочкой угли. — Тебе хлеб пожарить нормально?
— Лучше дай выпить.
Я протянул жене бутылку, а сам разложил на пакете горячие и перепачканные в золе картофелины. Разрезал их пополам ножом. Посыпал солью. Рядом положил зеленый лук и остатки помидоров.
— Красота, — улыбнулась Лида, оценив наш походный ужин. — Меня, кстати, никто в детстве на рыбалку не брал. Может, поэтому я за тебя замуж и вышла. Ты же деревенский мальчик, а я всегда тянулась к природе.
— Хочешь, порыбачим завтра?
— Хочу.
— Значит, раздобуду удочки. И лодку, — я замолчал на секунду, вспомнив недавний разговор. — Хотя…
— Что «хотя»?
— Думаю, обойдёмся без лодки. Порыбачим с берега.
Лида опустила глаза, догадавшись, почему я изменил решение.
— Не переживай, кот, я не свалюсь за борт. И не напугаюсь отражения.
— И всё-таки…
— Как скажешь, — не стала спорить Лида. — С берега, так с берега. Где достанешь удочки?
— Спрошу у местных. Думаю, это не проблема.
— А ещё мы сходим за грибами. Сегодня этого так и не сделали, а я, между прочим, безумно хочу походить по лесу.
— Это в тебе кавказские корни проснулись.
— Что?
— Походить по лесу с ножом. Пару белых подрезать. Красота…
— Андрей, ты идиот, — засмеялась Лида и толкнула меня в плечо. — Ходячий мешок с предрассудками.
— Ну, во-первых, не мешок. А во-вторых, я деревенский мальчик. Забыла? Все деревенские мальчики полны предрассудков.
— Это тоже предрассудок.
— О чём и речь.
Лида улыбнулась, покачала головой и осторожно взяла картофелину. Подула на неё. Откусила.
— Вкусно?
— Шамая хушная хартошка у мыре.
— Ты не прожевала или это уже осетинский?
Лида снова засмеялась, прикрыв рот рукой. Затем посмотрела на меня. Её подбородок и губы были черны от золы.
Я улыбнулся.
— Какая ты у меня красавица. Хоть и ведьма.
— Ты тоже ничего, — сказала Лида, вытирая рот. — Хоть и мент.
— Эй, — в шутку обиделся я. — Никогда не был ментом. Вообще-то ты должна знать разницу.
Лида небрежно отмахнулась.
— Мент — это состояние души, а не цвет погон, — сказала она. — Всегда ментом был и останешься. Тебя хлебом не корми — дай покопаться в какой-нибудь грязи. На твоё счастье, я — городская девочка, у меня нет предрассудков, будто все вы — продажные сволочи. В конце концов, я ведь прожила с тобой двенадцать лет.
— А если б я брал?
— Тогда мы бы здесь не сидели, — улыбнулась Лида.
— Согласен... Возможно, мы бы сидели где-нибудь на берегу моря. В собственной вилле.
— Или в тюрьме.
— Или в тюрьме, — кивнул я.
Затем подумал и всё же сделал ещё глоток из бутылки. Поморщился. Достал очередную сигарету и прикурил. Лида придвинулась ближе и положила голову мне на плечо.
Мы молча смотрели, как прогорают дрова в костре — они светились угольками, белели и рассыпались в пепел. Пламя ослабло, и уже почти не освещало поляну. Ветер усилился. В воздухе пахло грозой. Я потерял счёт времени, а затем Лида вдруг приподнялась и будто к чему-то прислушалась.
— Что такое? — спросил я.
Она ответила не сразу. Покачала головой и села обратно к костру.
— Полночь наступила.
Я глянул на часы. Стрелки застыли вертикально, указывая на двенадцать.
— Чёрт. Как у тебя это получается?
— Привычка, — ответила Лида. — Ты тоже так можешь, — Она вдруг глянула на меня, словно что-то задумав. — А хочешь, поколдуем вместе?
— Это как?
— Развернись спиной.
— Зачем?
— Просто развернись.
Я сделал, как она просила, и наклонил шею чуть вперёд. Почувствовал, как волосы Лиды коснулись кожи. Горячее дыхание… Шепот:
— Закрой глаза. Слушай внимательно.
Дыхание. Ветер…
Треск костра.
— Что я должен услышать?
— Тшш... Молчи и слушай.
Я глубоко вдохнул и попытался сосредоточиться. Пусть не сразу, но всё же мне удалось отбросить крутившиеся на языке вопросы. Сидя с закрытыми глазами, весь обратился в слух.
Дыхание. Стрекот кузнечиков…
Кваканье лягушки. Всплеск воды.
Шелест листвы над головой. Шёпот Лиды:
— Почувствуй, как течёт время. Мгновение за мгновением… Прошлое перетекает в будущее. Незаметно… неотвратимо. Оно похоже на растущее дерево — корни уходят под землю, ветви тянутся к небу. Но на самом деле — всё едино. На самом деле никакого времени нет. Тонкая линия скользит, закручиваясь в кольцо. Перетекает сама в себя… Время — это змей, пожирающий собственный хвост. Прислушайся...
На секунду показалось, будто ветер приподнимает меня над землёй. Несёт к небу. Миг за мигом я растворялся в воздухе, терял вес, превращался в дым….
Костёр щёлкнул и выстрелил искрами. Мираж исчез. Мысленно выругавшись, я сосредоточился вновь.
Дыхание. Стрекот кузнечиков. Шум травы…
Руки Лиды на моих плечах. Запах её кожи. Аромат хвои от волос.
Мысли ушли не туда.
— Чувствуешь что-нибудь? — спросила Лида.
— Да.
— Что?
— Эрекцию.
Секунда молчания. А затем смех Лиды — громкий, на всю поляну.
— Боже, кот! С тобой невозможно говорить серьёзно.
— А что я могу сделать, если ты дышишь прямо в ухо? — начал оправдываться. — Если это и есть колдовство, которое ты хотела показать, то знай: я могу и сам. Без таинственных ритуалов.
Лида засмеялась снова. Толкнула в спину.
— Ну тебя к чёрту!
— Эй-эй, погоди! А с этим что делать?
— Расколдовывай обратно. Придётся потерпеть до дома.
— А может, прямо здесь? На траве под луной? Помнишь, как тогда? Здесь ведь особенное место.
— Кот, нам не по двадцать лет. Если сделаем это сейчас, то, во-первых, вряд ли потом выберемся из леса, а во-вторых, ты застудишь почки.
— Почему я?
— Потому что я буду сверху.
— Чёрт…
— Что такое?
— Кажется, колдунство усилилось.
Лида прыснула смехом и куснула меня за шею. Положила ладонь на джинсы.
— Действительно, — сказала она серьёзно, поглаживая меня сквозь ткань. — Очень мощная магия. Боюсь, не справлюсь.
— Может, хотя бы попробуешь? Чисто ради эксперимента.
Лида прикусила губу. Покачала головой.
— Здесь нужен особый заговор... Глубокие знания… Придётся встать на колени перед этой силой... Понимаешь?
— Звучит, как древний ритуал.
— Тебе придётся придержать мне волосы.
— Думаю, я справлюсь.
— Уверен?
— Не совсем. Но я постараюсь.
— Хорошо.
Лида поцеловала в шею…
А затем шепнула на ухо:
— Я сделаю это. Дома.
Из моей груди вырвался разочарованный стон.
— Теперь ясно, почему вас сжигали на кострах.
Лида убрала руку с джинсов.
— Ага! Всё-таки проснулся в тебе инквизитор. Говорила же: мент — это состояние души.
— Лидия Лотова! Обвиняю тебя в безбожных колдовских обрядах.
— И какое будет наказание?
— Приговариваю тебя к пытке. Ну ты знаешь… к твоей любимой.
— О боже! — захохотала Лида, запрокинув голову. — Потерпи, кот. Не гони вечер. А насчёт костра — так на нём уже даже ломтик хлеба не пожарить. Наберёшь дров?
— Да, пожалуй, — сказал я, поднявшись. — Пойду, пройдусь. Заодно сброшу с себя чары. Сиди здесь и никуда не уходи. Мы с тобой ещё не закончили, ведьма.
Лида лукаво улыбнулась вслед. Облизнула губы. Погрозив в шутку пальцем, я отправился в сторону рощи.
«Двенадцать лет прошло, — думал я, шагая по сырой траве, — а она до сих пор со мной это делает. Каждый раз, словно в первый. Может, поэтому я никогда и не понимал тех, кто изменяет жёнам? У них-то, наверное, всё проще. По-бытовому. Без колдовства… Может, если бы женился на другой женщине, тоже ходил бы налево. Впрочем… я ведь и так… Нет. Не говори глупостей. Вика не считается. Это не измена. Мы расходились с Лидой, не жили вместе целых полгода».
Я брёл по темному лесу — собирал в охапку хворост и не смотрел по сторонам. Погрузившись в мысли, убеждал себя в том, что не сделал ничего плохого. Получалось не очень складно.
«А ведь Лида не поступила, как ты. Хотя могла. Имела право. Она ведь тоже жила одна. Тоже думала, что всё кончено. Она могла так же забыться, потеряться, утопить горе в другом человеке. Но не стала. Хотя рядом постоянно был Макс… Чёрт… интересно, если бы это всё-таки произошло. Смог бы я его простить?»
Наклонившись к очередной ветке, я услышал, как позади что-то щелкнуло. Оглянулся. Присмотрелся к ночному лесу.
«Показалось…»
По роще пролетел ветер. Заскрипел берёзами, зашумел листвой. В воздухе потянуло дождём. Я запрокинул голову и посмотрел наверх — сквозь раскачивающиеся из стороны в сторону лапы деревьев. Небо заволокло грозовыми тучами. «Кажется, пора домой собираться, — подумал я и опустил глаза, вглядевшись в темноту леса. — Так… а это ещё что за пятно? Его здесь не было. Корень что ли? Или ветка? Странно... на человека похоже».
Чёрное пятно за березой пошевелилось. Выглянуло, посмотрело на меня белыми глазами. Шагнуло на свет.
— Твою мать! — я выронил из рук хворост.
Дыхание перехватило. Я отступил назад.
— Какого чёрта? — произнес охрипшим голосом. — Ты же умер!
Старик медленно поднял руку. Приложил палец к синим губам. Ногти были кривые, изломанные, словно гнилые щепки.
— Тшш… — зашипел призрак.
Он смотрел мне за спину — не моргая, будто не замечая моего присутствия. Я хотел оглянуться, но страх не давал. Казалось, стоит на секунду отвести взгляд, и старик кинется, вцепится, растерзает. Выглядел Колебин ещё хуже, чем днём. В темноте его лицо напоминало обтянутую кожей черепушку — впалые щеки, темные круги под глазами, острая челюсть. Спутанные волосы старика падали на дранный тулуп, и в бороде запутался березовый лист.
Колебин сделал ещё шаг. Под его сапогом хрустнула ветка. «Ты не призрак» — подумал я, а затем уже вслух добавил:
— Ты живой.
Колебин тихо кивнул.
— Что произошло? — спросил я. — От кого ты прячешься?
Старик долго молчал. Затем, так и не посмотрев на меня, ткнул пальцем в сторону реки — откуда я пришёл. За спину.
Медленно… очень медленно, не отрывая глаз от старика, я повернулся боком и досчитал до трёх. Быстро глянул туда, куда показывал Колебин.
Лес осветился вспышкой. Я обернулся.
Старик исчез.
Ударил гром, прокатившись эхом по лесу. Берёзы зашумели, заскрипели, ветер закружил опавшую листву, и разразился ливень.
Со стороны реки донёсся крик.
«Лида!» — вспыхнуло в мыслях.
Позабыв обо всём на свете, я бросился к поляне. Споткнулся о сваленные в кучу ветки, проехался животом по мокрой земле. Выматерился, вскочил. Не оглядываясь, побежал к жене. Полыхнуло снова — бледно-голубым, электрическим светом. Небеса загрохотали, расколотые молнией.
Выбежав на знакомую тропинку, я опять поскользнулся.
Ещё одна вспышка. Гром. Ветер шумел и ломал ветви. Ливень бил по листве. Одежда промокла насквозь. В ботинках хлюпало.
Я вылетел на поляну. С неба падала вода — стеной. Под берёзой, в месте, где мы сидели, Лиды не оказалось. Только поднималась вверх тоненькая струйка дыма от прибитого ливнем костра. Я огляделся. Увидел тёмное пятно на песке — рядом с рекой.
— Андрей!
Вскинутая вверх рука. Кто-то тащил Лиду в воду.
Путаясь в ногах, побежал к пляжу. Уже почти добравшись до Лиды, услышал её плач. Потерял равновесие. Рухнул и проскользил по мокрому песку на несколько метров, залетев ногами в ледяную реку.
— Андрей!
Я обернулся. Лида лежала рядом на спине. В перепачканном пальто, со спутанными волосами. Она смотрела на меня и хватала ртом воздух.
— Я упала, — выдавила она с трудом, — Хотела ополоснуть нож. А потом как вспыхнет! И упала. Андрей, я не могу встать. Помоги!
До меня вдруг дошло: она смеётся! То, что я принял за плач, оказалось пьяным истеричным хохотом. Чувствуя, как горят легкие и рвётся из груди сердце, я приподнялся на локтях и отполз немного назад. Вытащил из воды ноги.
— Так тебя никто не тащит?
— Куда? — ещё сильнее расхохоталась жена.
— В реку.
Она схватилась за живот. Издала стон, похожий на крик раненой косули.
— Господи, кот. Конечно, тащит! Ты что не видишь? Меня похищает водяной!
От смеха у неё перехватило дыхание. Лида схватила мою ладонь, сжала, что есть сил. Потом перекатилась ближе и уронила голову мне на грудь. Глядя в небо, с которого падал дождь, жена смеялась во весь голос. Струйки воды стекали по её щекам, подбородку, шее. Лились на волосы, полные песка. Словно выуженная на берег рыба, Лида судорожно вдыхала, пытаясь набрать хоть немного воздуха. Она выдавливала слова по одному из вздрагивающей груди:
— Мы… пьяные… поросята.
С горем пополам мы поднялись на ноги. Придерживая друг друга, выбрались с песка и дошли до поляны. Ноги еле волочились — ботинки были каменные. Я окинул себя и жену взглядом. Джинсы в грязи, куртка в грязи, волосы в грязи. Всё в грязи.
Лида отдышалась, подняла голову. Посмотрела на моё лицо и вновь согнулась пополам, схватившись за живот.
— Ты что? Партизан?
Я провёл ладонью по щекам. Глянул на пальцы — чёрные. Видимо там, в лесу, свалился мордой в землю. Задрал голову и подставил лицо дождю. Умылся, как смог.
— Что с тобой случилось? — спросила Лида, смеясь.
— Колебин.
— Что?
— Там, в роще. Он живой.
Улыбаться Лида не перестала, но в глазах мелькнула тревога.
— Там? — оглянулась жена.
— Да.
— Ты брал у него что-нибудь?
— В смысле?
— Он что-то предлагал?
— Нет.
— Отлично, — Лида кивнула и снова засмеялась. — Бежим домой, поросёнок!
Она схватила меня за руку, потянула за собой, и мы помчались через лес, перепрыгивая грязные лужи, в которых вздувались и лопались пузыри.
Ливень на пару с ветром рвал листву и гнул берёзы. Роща шумела от воды, скрипела, стонала, вспыхивала молниями, и над головой вновь и вновь гремели тучи — словно по ним катилась громовая колесница. Мерещились тени — за берёзами, за кустами, за поваленными брёвнами. Мерещились люди, звери, черти. Мерещилось что-то огромное, чёрное, ползущее меж деревьев.
Лида шла вперёд очень быстро. Не оглядывалась. Её волосы путались и липли к грязному пальто, а я держал её за руку, спотыкался, мчался следом и слышал звонкий хохот.
— Резвее! — кричала жена, смеясь — Не отставай! А то лесной царь украдёт!
Я задыхался и с трудом поспевал. Видел, как в темноте что-то вьётся. Что-то блестящее, скользкое, быстрое. Стоило повернуть голову, и оно исчезало, но боковым зрением, я видел: это что-то подбиралось всё ближе — незаметно, стремительно. Оно скользило в высокой траве, огибало берёзы своим длинным мясистым телом.
Роща расступилась. Вместе с Лидой мы выбежали на гравийку. За спиной по лесу пронеслось эхо — низкий утробный клёкот и шипение, словно раскаленный металл опустили в воду.
Я оглянулся. Жена тут же дернула за рукав.
— Не стой! Идём!
Мы пробежали по размокшей дороге мимо соседского пятистенка. Сквозь водную завесу показалось, будто в окне стоит человек. Я вновь застыл на месте. Присмотрелся.
Ливень бил по зарослям крапивы, по крыше, по стёклам колебинской избы, за которыми…
— Кот, идём! — крикнула Лида.
Моргнул пару раз, и видение исчезло. В окнах покосившегося пятистенка не было никого — только неподвижные жёлтые шторы.
Мы с Лидой добежали до дома. Толкнули калитку, буквально ввалившись во двор. Я дёрнулся к террасе, но жена потащила меня в другую сторону.
— Нужно смыть грязь, — крикнула Лида, перебивая шум дождя.
Промчались в конец двора — к бане. Я схватился за металлическую ручку и потянул на себя массивную дверь. Та громко скрипнула и открылась. Мы юркнули в тёмный предбанник — щёлкнули выключатель, закрыли дверь и наконец оказались в тишине.
— Лида. Там в лесу…
— Тшш… — зашипела жена. — Молчи.
Она резко прижалась ко мне — вплела пальцы в волосы на затылке, поцеловала. Сначала в губы, затем в шею.
— Этой ночью только мы вдвоём, хорошо? — шепнула она на ухо. — Мы и только мы.
— Хорошо.
Лида отпустила меня. Дёрнула дверь, ведущую из предбанника в баню.
— Снимай всё. Кидай в таз.
— Ты собралась стирать на ночь глядя?
— Делать мне нечего, — усмехнулась жена. — Раздевайся, говорю.
— Может, печку затопим?
В бане было ничуть не теплее, чем на улице. Тот же холод, только без дождя и ветра.
— Не сегодня, — сказала Лида.
— Чёрт, мы оставили мусор в лесу.
— Я его сожгла.
— А бутылку?
— Бутылку заберем завтра. Кот, пожалуйста, просто разденься. Смой с себя грязь. И с меня тоже.
Она расстегнула пальто и бросила его на деревянную скамью. Затем стянула через голову свитер. Я невольно застыл, засмотревшись, как качается её грудь под чёрным лифчиком, — словно видел в первый раз. Лида наклонилась вперёд, чтобы разуться. Мой взгляд скользнул по её острым плечам, по лопаткам, по изгибу позвоночника, по пояснице.
— Что, замёрз? — улыбнулась Лида, поднявшись. — Раздевайся, говорю.
Я скинул куртку. Не отрывая глаз от жены, стянул ботинки — один об другой. Лида расстегнула джинсы, обтягивающие её плоский живот, рассеченный тонкой полосой шрама. Потянула джинсы вниз. Одной рукой расстегнула лифчик.
Аккуратные соски, родинка на левой груди…
— Кот! — жена усмехнулась и провела ладонью у меня перед лицом. — Шевелись, пожалуйста.
— Мы куда-то торопимся?
— Здесь очень холодно. И я вся мокрая. Не только от дождя.
Не сдержавшись, я шагнул ближе, прикоснулся ладонью к её чёрным трусикам. Они действительно были насквозь. Лида опустила ресницы и приоткрыла рот. Затем схватила меня за запястье, убрала руку.
— Ещё немного. Потерпи, — сказала жена, прикусив губу. — И сними уже эту чертову кофту.
Лид стянула с меня армейский свитер. Расстегнула ремень на моих штанах, сняла их вместе с трусами. Затем сняла бельё с себя. Сбросав вещи в кучу, мы с женой вошли в холодную баню. Набрав полный таз воды, жена протянула его мне. Затем присела на скамью у полка. Откинула голову назад:
— Лей.
— Она ледяная.
— Лей, говорю.
— Как скажешь.
Я наклонил таз, и вода потекла по её чёрным волосам, по белой шее, по плечам, по ложбинке между грудей, по животу, бедрам, коленям, стекая на пол, исчезая в щелях меж досок, унося с собой всю уличную слякоть.
— Теперь ты.
Лида вновь зачерпнула из бочки. Я чуть-чуть наклонился, чтобы жене не пришлось тянуться. Полилась вода — студеная, словно из родника. Громкий вздох вырвался из груди. Фыркая и жмурясь, я смыл с себя пот, грязь и забившийся в волосы песок.
— Идём.
Лида бросила таз на пол. Он звякнул, закружился, и прежде, чем остановился полностью, мы уже выскочили из бани обратно во двор. Голые, босиком — пробежали по мокрой траве под ливнем. Под вспышки молний и громовые раскаты, заскочили на террасу, затем в гостиную.
Горячий воздух лизнул кожу. Дом встретил запахами дерева и хвои. Лида захлопнула дверь. Не включая свет, прижала меня к стене и опустилась на колени. Поцеловала в живот.
Я запрокинул голову. Прикоснулся к Лидиному затылку, вплетаясь пальцами в мокрые, спутанные волосы. Теплое дыхание опустилось вниз — медленно, сладко, разжигая кровь. Лида коснулась языком — один раз, другой… Я сжал её волосы, закручивая на кулак, застонал, повёл бёдрами навстречу.
Вспыхнуло за шторами, осветив на мгновение тёмную гостиную. От грома задребезжали стёкла. Ливень громче застучал по окнам, карнизам, и сквозь его барабанную дробь пробивались частые, прерывистые вздохи Лиды. Влажные, бесстыдные звуки — там внизу. Я опустил взгляд — Лида смотрела мне в глаза, стоя на коленях.
— Я же обещала, — сказала она, вытирая ладонью подбородок.
— Встань.
Аккуратно потянул её за волосы вверх. Затем развернул спиной и толкнул в сторону кухонного стола.
Тарелки, рюмки, свечи — всё полетело на пол.
— Да…
Громкий стон. Скрип стола. Чёрные волосы, накрученные на мой кулак. Тонкие пальцы, вцепившиеся в столешницу.
— Да…
Вспышки за окном. Гроза рвёт грохотом ночь. Грубые, но плавные движения в полумраке. Ноги скользят.
— Перевернись.
Лида ложится спиной на стол. Закидывает ноги мне на плечи. Прикрыв глаза, дышит громко, часто — срываясь на низкие стоны. Мир дрожит, растекается.
— Лида…
Слышу, как за спиной распахивается дверь. Ветер проносится по комнате, лижет холодом ноги.
Кто-то стоит на пороге. Смотрит в спину… Нет сил, чтобы обернуться.
— Андрей… Я скоро…
— Я тоже.
Расплавленные мысли стекают вниз. Кровь стучит в висках. Гремит буря за распахнутой дверью, ходит ходуном стол, шторы на окнах надуваются ветром.
Кто-то смотрит в спину.
— Да!
Лида изгибается, сжимает ноги, царапает ногтями столешницу. Одной рукой хватает меня, прижимает лицом к груди. Кожа словно наэлектризованная. Каждое прикосновение — молниями — колкими, горячими. Я делаю несколько движений и чувствую, как по телу проносится пламя.
Дом освещается вспышкой. Гремит так, словно падают на крышу метеориты. Обессилев, еле-еле упираюсь локтями в столешницу, чтобы не упасть на Лиду всем весом.
Мы долго дышим, целуем, гладим друг друга. Шепчем тайное, нежное и сокровенное.
Кто-то наблюдает с порога.
Я поворачиваю голову, всматриваюсь в темноту. В дверях никого. Опускаю взгляд.
— Что такое? — Лида не понимает, почему я смеюсь.
— Ми-шесть.
— Что?
— Британская разведка. За нами следят.
Лида хмурит брови, осторожно приподнимает голову и смотрит через моё плечо.
На пороге сидит белый кролик — Черчилль. Следит за нами из темноты бусинками глаз. Мы с женой смеёмся — сначала тихо, обессилено, затем всё громче.
Бьют молнии за окном. Рвётся небо.
Кролик убегает в ночь.
По лужам, по грязи, по мокрым камням — белый кролик бежит под ливнем. Он знает, что в конце улицы — там, в темноте, где исчезает дорога — его ждёт хозяйка.
С неба льётся вода — бьёт по ушам. Дождь размывает гравийку под лапами. Кролик мог бы мчаться быстрее, но мешает тяжелая ткань, сковывает движения. Наконец на рубашке рвётся пуговица и падает в грязь. Бежать становится легче.
Кролик летит со всех лап, чувствуя, как в спину смотрят два голодных светящихся глаза. Тьма всё ближе — скользит по роще, звенит хвостом. Ещё немного и тьма явится из леса, выползет на дорогу. Догонит, проглотит, сожрёт.
— Сюда, родной. Сюда, мой хороший.
Впереди, словно звёзды во мраке, появляются белые пятна. Это платье хозяйки — чёрное в желтый горошек. Ещё немного, и нежные руки коснутся кролика. Совсем чуть-чуть. Последний рывок.
Звенят за спиной колокольчики — всё громче, громче. Звук летит из берёзовой рощи сквозь шум дождя. Путает мысли, путает ноги. Кролик падает.
Успел?
Кажется, да. Но где же хозяйка?
Колокольчики сливаются в стрекот, рвущий осколками воздух. Всё громче, громче — всё сильнее натягивается струна. Сознание щёлкает и рвётся пополам. Разум ломается, дробится, крошится, сыплется. Всё звенит — мельче, мельче, громче, превращаясь обратно в стрекот, затем в звон, затем в барабанную дробь дождя.
Я открываю глаза перед гробом. Вода стекает по лакированному дереву. Кролик в рубашке с оторванной пуговицей лежит среди цветов — на груди Алисы. Дочь в том же платье — черном в желтый горошек.
«Зачем ей два одинаковых платья?»
«В земле измажется — другое наденет. Пусть будет».
«Я не измажусь!»
«Прости, лисёнок».
Алиса сидит на табурете перед трельяжем. Держит спину ровно. Позади Лида, стоя на коленях, расчёсывает ей волосы — тёмные, непослушные. Такие же, как у самой Лиды.
«Вы похожи. Словно отражения друг друга».
Дочь улыбается мне в зеркале — лукаво, одними уголками губ. Лида улыбается так же.
В отражении улыбается третья.
Запах реки накрывает комнату. Льётся из зеркала.
Лида кричит. Бросает в трельяж расческу. Схватив Алису, выбегает из спальни, мчится по коридору и видит впереди ещё одно отражение.
«Нет! Не отдам! Не отдам!!!»
Алиса смотрит испуганно.
«Лида! Куда ты?! Стой!»
«Не отдам! Нет! Только не её!»
Я с трудом забираю дочь у жены. Лида падает на колени, вопит во всё горло. Плачет. Соседи стучат по батареям, орут что-то из подъезда.
Лида кричит, срывая голос, разбивает кулаком зеркало, режет пальцы. Осколки падают на пол. Лида бьёт по ним, дробит, крошит. Осколки превращаются в пыль, затем в звон, затем растворяются в воздухе.
Алиса рассыпается в моих руках.
В дверь стучат соседи. Громко, нагло, трижды.
С неба льётся вода — бьёт по ушам. Дождь размывает гравийку под лапами. Кролик мог бы мчаться быстрее, но мешает тяжелая ткань, сковывает движения. Наконец на рубашке рвётся пуговица и падает в грязь. Бежать становится легче.
Кролик летит со всех лап, чувствуя, как в спину смотрят два голодных светящихся глаза. Тьма всё ближе — скользит по роще, звенит хвостом. Ещё немного и тьма явится из леса, выползет на дорогу. Догонит, проглотит, сожрёт.
— Сюда, родной. Сюда, мой хороший.
Впереди, словно звёзды во мраке, появляются белые пятна. Это платье хозяйки — чёрное в желтый горошек. Ещё немного, и нежные руки коснутся кролика. Совсем чуть-чуть. Последний рывок.
Звенят за спиной колокольчики — всё громче, громче. Звук летит из берёзовой рощи сквозь шум дождя. Путает мысли, путает ноги. Кролик падает.
Успел?
Кажется, да. Но где же хозяйка?
Колокольчики сливаются в стрекот, рвущий осколками воздух. Всё громче, громче — всё сильнее натягивается струна. Сознание щёлкает и рвётся пополам. Разум ломается, дробится, крошится, сыплется. Всё звенит — мельче, мельче, громче, превращаясь обратно в стрекот, затем в звон, затем в барабанную дробь дождя.
Я открываю глаза перед гробом. Вода стекает по лакированному дереву. Кролик в рубашке с оторванной пуговицей лежит среди цветов — на груди Алисы. Дочь в том же платье — черном в желтый горошек.
«Зачем ей два одинаковых платья?»
«В земле измажется — другое наденет. Пусть будет».
«Я не измажусь!»
«Прости, лисёнок».
Алиса сидит на табурете перед трельяжем. Держит спину ровно. Позади Лида, стоя на коленях, расчёсывает ей волосы — тёмные, непослушные. Такие же, как у самой Лиды.
«Вы похожи. Словно отражения друг друга».
Дочь улыбается мне в зеркале — лукаво, одними уголками губ. Лида улыбается так же.
В отражении улыбается третья.
Запах реки накрывает комнату. Льётся из зеркала.
Лида кричит. Бросает в трельяж расческу. Схватив Алису, выбегает из спальни, мчится по коридору и видит впереди ещё одно отражение.
«Нет! Не отдам! Не отдам!!!»
Алиса смотрит испуганно.
«Лида! Куда ты?! Стой!»
«Не отдам! Нет! Только не её!»
Я с трудом забираю дочь у жены. Лида падает на колени, вопит во всё горло. Плачет. Соседи стучат по батареям, орут что-то из подъезда.
Лида кричит, срывая голос, разбивает кулаком зеркало, режет пальцы. Осколки падают на пол. Лида бьёт по ним, дробит, крошит. Осколки превращаются в пыль, затем в звон, затем растворяются в воздухе.
Алиса рассыпается в моих руках.
В дверь стучат соседи. Громко, нагло, трижды.
Дождь закончился. Это было ясно даже во сне. Густая, клейкая тишина заполнила голову — стерла все мысли и очистила дом от предметов. Остались лишь пустота и мрак.
«Зазеркалье, — пронеслось в голове. — Откуда пронеслось? Куда?»
Мысли летели, словно метеоры по небу — вспышками, искрами, белыми полосами — переплетались, сталкивались, разбивались друг о друга в абсолютной тишине. В бесконечном черном вакууме, в котором беззвучно зажигались и взрывались звёзды. В пульсирующем мраке.
«Кто-то стучится... Кто-то рвёт тьму…»
Чужая рука прикасалась к изнанке. Давила на тьму изнутри — с другой стороны вселенной. В том месте, где рука касалась реальности, темнота то ли изгибалась, то ли наоборот проваливалась внутрь, и белые вспышки закручивались вокруг — изогнутым светящимся диском.
«Кто-то стоит в отражении… Зовёт…»
Темнота выгнулась наружу, проглотила сознание целиком. Я почувствовал, как проваливаюсь в бездну. Дёрнулся. Резко вдохнул. И открыл глаза.
Очнувшись, вспомнил, что лежу на диване в гостиной. Рядом спала Лида — на спине, сложив руки, словно гоголевская панночка. В полумраке её лицо казалось бледным, под глазами темнели круги. Я приподнял плед. Успокоился, заметив, что живот жены медленно поднимается и опускается.
«Дышит... И слава Богу».
С улицы постучали. Трижды.
Скинув плед, я сел на край дивана и уставился на закрытую дверь.
«Лида что ли замкнулась? Или я? Ни черта не помню…»
Вновь стук. В тишине послышалось, как скрипнули половицы на террасе. Осторожно на цыпочках я подошёл к кухонному столу. Посмотрел на нож, валявшийся рядом на полу. Может, взять?
«К чёрту».
Тихо шагнул к окну, выходящему во двор. Посмотрел сквозь просвет штор. На улице никого не было. Только пустота и мрак.
По стеклу ударили три раза. С той стороны.
— Кто там?!
Скрип затих. Будто человек на террасе замер, услышав мой голос. Ответа не последовало, поэтому я вновь спросил:
— Кто там? Отвечай!
Несколько секунд я всматривался в окно. Никакой реакции. Тогда я обернулся проверить, не разбудил ли криком жену. Взгляд скользнул по пустому дивану. Затем правее, ещё правее…
Лида стояла голая на столе.
Свесив руки и сгорбившись, она застыла, словно мраморная статуя. Волосы тянулись вниз чёрными нитями. Болотной тиной.
— Лида… Ты чего?
Она дёрнула рукой — словно от искры. Я шагнул ближе и осторожно прикоснулся к Лидиному запястью… Холодное. Мокрое. Скользкое. Словно раздувшееся изнутри.
Краем глаза заметил, как на диване шевельнулся плед. Я повернулся и увидел, что Лида лежит там же, где и прежде — только не спит, а смотрит раскрытыми глазами в потолок.
«А кого держу я?»
Чужая рука схватила в ответ. Впилась ногтями в кожу. Ведьма на столе подняла голову, и сквозь чёрную паутину волос я увидел незнакомое лицо. Похожее на лицо Лиды, но безглазое, раздувшееся, мёртвое.
Я держал за руку утопленницу.
В окно постучали. Трижды.
«Зазеркалье, — пронеслось в голове. — Откуда пронеслось? Куда?»
Мысли летели, словно метеоры по небу — вспышками, искрами, белыми полосами — переплетались, сталкивались, разбивались друг о друга в абсолютной тишине. В бесконечном черном вакууме, в котором беззвучно зажигались и взрывались звёзды. В пульсирующем мраке.
«Кто-то стучится... Кто-то рвёт тьму…»
Чужая рука прикасалась к изнанке. Давила на тьму изнутри — с другой стороны вселенной. В том месте, где рука касалась реальности, темнота то ли изгибалась, то ли наоборот проваливалась внутрь, и белые вспышки закручивались вокруг — изогнутым светящимся диском.
«Кто-то стоит в отражении… Зовёт…»
Темнота выгнулась наружу, проглотила сознание целиком. Я почувствовал, как проваливаюсь в бездну. Дёрнулся. Резко вдохнул. И открыл глаза.
Очнувшись, вспомнил, что лежу на диване в гостиной. Рядом спала Лида — на спине, сложив руки, словно гоголевская панночка. В полумраке её лицо казалось бледным, под глазами темнели круги. Я приподнял плед. Успокоился, заметив, что живот жены медленно поднимается и опускается.
«Дышит... И слава Богу».
С улицы постучали. Трижды.
Скинув плед, я сел на край дивана и уставился на закрытую дверь.
«Лида что ли замкнулась? Или я? Ни черта не помню…»
Вновь стук. В тишине послышалось, как скрипнули половицы на террасе. Осторожно на цыпочках я подошёл к кухонному столу. Посмотрел на нож, валявшийся рядом на полу. Может, взять?
«К чёрту».
Тихо шагнул к окну, выходящему во двор. Посмотрел сквозь просвет штор. На улице никого не было. Только пустота и мрак.
По стеклу ударили три раза. С той стороны.
— Кто там?!
Скрип затих. Будто человек на террасе замер, услышав мой голос. Ответа не последовало, поэтому я вновь спросил:
— Кто там? Отвечай!
Несколько секунд я всматривался в окно. Никакой реакции. Тогда я обернулся проверить, не разбудил ли криком жену. Взгляд скользнул по пустому дивану. Затем правее, ещё правее…
Лида стояла голая на столе.
Свесив руки и сгорбившись, она застыла, словно мраморная статуя. Волосы тянулись вниз чёрными нитями. Болотной тиной.
— Лида… Ты чего?
Она дёрнула рукой — словно от искры. Я шагнул ближе и осторожно прикоснулся к Лидиному запястью… Холодное. Мокрое. Скользкое. Словно раздувшееся изнутри.
Краем глаза заметил, как на диване шевельнулся плед. Я повернулся и увидел, что Лида лежит там же, где и прежде — только не спит, а смотрит раскрытыми глазами в потолок.
«А кого держу я?»
Чужая рука схватила в ответ. Впилась ногтями в кожу. Ведьма на столе подняла голову, и сквозь чёрную паутину волос я увидел незнакомое лицо. Похожее на лицо Лиды, но безглазое, раздувшееся, мёртвое.
Я держал за руку утопленницу.
В окно постучали. Трижды.
Проснулся вновь. Теперь уже в спальне на втором этаже. Лида лежала рядом — на спине, сложив руки на груди. Присмотрелся к её животу. Дышит. «И слава Богу» — подумал я и поймал дежавю.
На первом этаже стучали в дверь.
«Кого принесло на ночь глядя?»
Натянул джинсы, футболку, спустился в гостиную. Огляделся. На полу рядом с обеденным столом валялась разбитая посуда. На диване — клетчатый плед. На журнальном столике — шкатулка.
Скрипнули доски на улице. Кто-то вздохнул. И вдруг за дверью застрекотал звоночек — тот самый, велосипедный. В три прыжка я пролетел через гостиную и выбежал на террасу. Никого.
— Чёрт!
Звоночек прозвенел за калиткой.
— Стой, сволочь!
Босиком сбежал вниз по лестнице, выскочил за двор на дорогу. Опять никого.
— Да где ты?
Звоночек звякнул в темноте берёзовой рощи. Я глянул туда и увидел, что в избе Колебина горит свет.
— Снова ты? Ну, погоди-погоди. Доберусь до тебя, сволочь.
Идти босиком по гравийке оказалось больно, поэтому я вернулся, чтобы обуться. Уже поднявшись на террасу, вспомнил, что ботинки остались в бане. Мы ведь там разделись с Лидой вечером.
Пошёл через двор — мимо заросшего бурьяном колодца. Оттуда несло болотом. Остановившись на полпути, я повернул к бревенчатому срубу, продрался сквозь заросли репейника и перегнулся через край. Сам не знаю, зачем это сделал. Желание заглянуть оказалось нестерпимым.
Из темноты колодца пахло смертью. Поморщившись, я набрал полный рот слюны. Харкнул этой тьме в лицо.
— Так тебе, сука, — произнёс и тут же почувствовал, как жуткая обида вспыхнула в груди. Вдруг стало стыдно, будто я плюнул в лицо жене. Или матери.
Позади ударил колокол.
— Какого…
Я выпрямился и оглянулся. Посмотрел вверх, в сторону холмов, откуда доносилось звенящее эхо. Неужели утренняя служба началась? Глянул на часы. Рановато… Взгляд замер на стрелках циферблата. В полумраке показалось, что они изгибаются, будто змеи.
«А откуда на мне вообще часы? Я ведь их в куртке оставлял. Чёрт… Память куда-то проваливается.... Теряется кусками. Это всё из-за колоколов. Все эти странности… Нужно идти в храм… Или к Колебину? Нет… Сначала ботинки…»
Дверь в баню не открывалась, словно кто-то держал её изнутри.
— Обувь отдай! — крикнул я и пнул голой стопой по доскам.
Дверь скрипнула. Медленно открылась. Из темноты предбанника вылетели ботинки. Сначала один, затем другой.
— То-то же.
Я обулся и пошёл к калитке, чтобы вновь выйти на дорогу.
Дверь предбанника за спиной скрипуче закрылась.
На первом этаже стучали в дверь.
«Кого принесло на ночь глядя?»
Натянул джинсы, футболку, спустился в гостиную. Огляделся. На полу рядом с обеденным столом валялась разбитая посуда. На диване — клетчатый плед. На журнальном столике — шкатулка.
Скрипнули доски на улице. Кто-то вздохнул. И вдруг за дверью застрекотал звоночек — тот самый, велосипедный. В три прыжка я пролетел через гостиную и выбежал на террасу. Никого.
— Чёрт!
Звоночек прозвенел за калиткой.
— Стой, сволочь!
Босиком сбежал вниз по лестнице, выскочил за двор на дорогу. Опять никого.
— Да где ты?
Звоночек звякнул в темноте берёзовой рощи. Я глянул туда и увидел, что в избе Колебина горит свет.
— Снова ты? Ну, погоди-погоди. Доберусь до тебя, сволочь.
Идти босиком по гравийке оказалось больно, поэтому я вернулся, чтобы обуться. Уже поднявшись на террасу, вспомнил, что ботинки остались в бане. Мы ведь там разделись с Лидой вечером.
Пошёл через двор — мимо заросшего бурьяном колодца. Оттуда несло болотом. Остановившись на полпути, я повернул к бревенчатому срубу, продрался сквозь заросли репейника и перегнулся через край. Сам не знаю, зачем это сделал. Желание заглянуть оказалось нестерпимым.
Из темноты колодца пахло смертью. Поморщившись, я набрал полный рот слюны. Харкнул этой тьме в лицо.
— Так тебе, сука, — произнёс и тут же почувствовал, как жуткая обида вспыхнула в груди. Вдруг стало стыдно, будто я плюнул в лицо жене. Или матери.
Позади ударил колокол.
— Какого…
Я выпрямился и оглянулся. Посмотрел вверх, в сторону холмов, откуда доносилось звенящее эхо. Неужели утренняя служба началась? Глянул на часы. Рановато… Взгляд замер на стрелках циферблата. В полумраке показалось, что они изгибаются, будто змеи.
«А откуда на мне вообще часы? Я ведь их в куртке оставлял. Чёрт… Память куда-то проваливается.... Теряется кусками. Это всё из-за колоколов. Все эти странности… Нужно идти в храм… Или к Колебину? Нет… Сначала ботинки…»
Дверь в баню не открывалась, словно кто-то держал её изнутри.
— Обувь отдай! — крикнул я и пнул голой стопой по доскам.
Дверь скрипнула. Медленно открылась. Из темноты предбанника вылетели ботинки. Сначала один, затем другой.
— То-то же.
Я обулся и пошёл к калитке, чтобы вновь выйти на дорогу.
Дверь предбанника за спиной скрипуче закрылась.
На холме возвышалась церковь. Деревянная, покосившаяся, с черной резной дверью. Я не помнил, как оказался здесь. Выйдя на дорогу, словно нырнул в ночь, и очнулся уже на пригорке, перед храмом.
«Это всё из-за колоколов…»
Они били громко и с переливами. Приглашали. Дверь церкви открылась сама собой, и я шагнул внутрь. Стоило переступить порог, как вход захлопнулся, и опустилась тьма. Колокола замолчали.
Двигаясь вслепую, я пошёл вперёд. Думал, услышу, как в тишине скрипнут доски, но вместо этого под ботинками задребезжала кафельная плитка.
Сделал ещё шаг. Принюхался.
Внутри было сыро. Влажный, пропитанный формалином воздух въедался в ноздри и оставлял на языке привкус гнили. Этот приторный запах был мне знаком. Наверное, даже спустя десятки лет я бы узнал его. Запах заветренного мяса. Запах разложения.
Запах морга.
Свечи вспыхнули белым искусственным светом. Задрожали, словно больничные лампы, и в их мерцании, я увидел, что за разрушенным иконостасом, в центре алтаря белеет мраморный секционный стол.
На нём лежала Лида.
Бледная. Чуть пожелтевшая. Чёрные волосы падали с края стола — тянулись к кафелю в бурых разводах. Лида лежала на спине, голая, руки по швам. Грудь её некрасиво обвисла, ногти были обломаны. Со стен церкви, с потолка, с икон — отовсюду — на Лиду смотрели лики святых. Смотрели с безмолвным укором. Все, как один, на стол. На безжизненное тело.
Сквозь запах формалина потянуло болотом. В тёмном углу появился призрачный силуэт. В белых одеждах — то ли в сарафане, то ли в свадебном платье, то ли в медицинском халате — призрак проплыл по воздуху, приблизившись к жене.
Достал ржавые ножи, пилы…
— Не смей! — хотел крикнуть я, но не смог. Вместо этого лишь зашептал так тихо, что и сам не услышал собственных слов. — Не смей! Прочь! — шевелил я губами, словно рыба.
Призрак загородил Лиду. Встал перед секционным столом. Чуть наклонился.
Раздался скрип ножовки.
— Нет! — захрипел я, не в силах ни закричать, ни пошевелиться. — Прочь!
Лики святых смотрели со стен. Смотрели и улыбались.
«Ведьму хоронят, — шептали иконы. — Голову режут. Шкуру дерут».
Хватая ртом воздух, я попытался сдвинуться с места, но ноги примерзли к полу. Призрак в белом халате, всё так же стоя спиной ко мне, отшагнул чуть в сторону. Словно хотел, чтобы я как следует всё рассмотрел.
Скальп Лиды болтался на остатках кожи. Свисал с края стола. С чёрных слипшихся волос текла кровь. Призрак взял Лиду за уши. Дёрнул их. На пол упали две белые звёздочки с красными огоньками. Быстро утонули в крови.
«Ведьму готовят. Свежевать будут» — шептали святые хором. На стенах, на арках, на высоких сводах.
Призрак поднял Лидину ладонь и провёл ножом вокруг запястья, делая кольцевой надрез. Затем повторил то же самое со второй рукой. Начал сдирать кожу. Медленно, аккуратно — словно снимал одежду.
— Хватит… Хватит!
Никто меня не услышал. Над сводами храма вновь загремели колокола. Сначала один удар. Эхо… Затем второй. И дальше, не останавливаясь, с дребезжанием и перезвоном.
Под колокольный бой, в мерцании белых свечей, призрак стягивал кожу с жены, словно платье. Отрезал мешавшую грудь. Отрубил топором кисти. Ржавое железо громко ударило о мрамор дважды. Ладони Лиды упали на кафель.
Завернув кожу до пояса, призрак остановился. Взял охотничий нож и ударил один раз. Быстро. Точно. Повёл лезвием от груди до живота, раскрывая мою жену. Выворачивая наружу. Призрак достал внутренности, бросил мне в ноги.
— Всё сожрут, — сказал он прокуренным голосом. — Звери.
Со всех углов церкви вдруг высыпали белые кролики. Плешивые, костлявые, перемазанные в грязи — они визжали, кусали, убивали друг друга за право оказаться поближе к потрохам. Жрали внутренности с пола.
Призрак подошёл к иконе. На ней был изображен тёмный силуэт — ни одежд, ни лица, только жёлтые змеиные глаза.
Призрак взял свечу.
— Пламя от пламени, — сказал знакомым голосом.
«Сжечь, сжечь, сжечь! — закричали святые на иконах. — Сжечь ведьму!»
Призрак развернулся и бросил свечу в раскрытый Лидин живот. Пламя вспыхнуло. Языки огня пробились сквозь рёбра.
— Узнаешь меня? — спросил призрак.
Он залез сверху на горящий труп жены. Посмотрел мне в глаза, ухмыляясь. Это ухмылка была до боли знакомой.
— Макс… Господи… За что?
— Я её первый нашёл.
Он резко толкнул бёдрами. Один раз, другой. Принялся насиловать освежеванную Лиду — прямо в огне.
Святые хохотали, глядя с икон. Били с надрывом колокола.
— Ты ответишь… Ответишь, сука, — шептал я, не в силах сдвинуться с места.
— Уже ответил, — хрипел призрак. — Уже вышел.
Это был не Макс. Это был лысый, ушастый мужик с длинным шрамом на щеке и брови.
— Ты...
— Я, — сказал Сивый. — Ты украл мою жизнь. Ты погубил душу. Ты.
Он дергался всем телом на трупе жены. Грязными руками держал Лиду за шею — там, где оставалась кожа. Смотрел на меня из пламени. Трясся. Сопел. Кряхтел, словно немощный старик.
«Да ведь это и есть старик».
Длинные седые волосы, сгорбленная спина, тощие руки. Мою Лиду насиловал Колебин.
Ноги! Где мои ноги?! Почему они не слушаются? Почему я проваливаюсь в этот кафель, словно в трясину?
«Это колокола… Это всё из-за колоколов. Чёртов змей!»
На трупе жены вился чёрный полоз. Огромный, скользкий, с блестящей чешуёй. Разрубить его. Нужно разрубить! Только ноги не слушаются. Ушли по колено в болото.
Я тонул. Проваливался в темноту под звон колоколов. В нос бил запах гнили, и звон становился всё громче, громче, мельче. Превращался в стрекот велосипедного звоночка. Сознание ломалось, дробилось, крошилось и рассыпалось в пыль. Последнее, что я увидел — это собственное лицо в пламени. Искаженное и раздутое, словно в отражении кривого зеркала. Лицо шевелило губами. Бормотало нараспев:
— Пламя от пламени… Ветер от ветра… Царь дарит жизнь и царь милует. На престол отражение. Да душу в огонь. И нет смерти. Нет её, нет.
Резкие движения бёдрами. Сильнее. Глубже. Под вспышки молний. Под гром колоколов.
Это я насиловал Лиду.
«Это всё из-за колоколов…»
Они били громко и с переливами. Приглашали. Дверь церкви открылась сама собой, и я шагнул внутрь. Стоило переступить порог, как вход захлопнулся, и опустилась тьма. Колокола замолчали.
Двигаясь вслепую, я пошёл вперёд. Думал, услышу, как в тишине скрипнут доски, но вместо этого под ботинками задребезжала кафельная плитка.
Сделал ещё шаг. Принюхался.
Внутри было сыро. Влажный, пропитанный формалином воздух въедался в ноздри и оставлял на языке привкус гнили. Этот приторный запах был мне знаком. Наверное, даже спустя десятки лет я бы узнал его. Запах заветренного мяса. Запах разложения.
Запах морга.
Свечи вспыхнули белым искусственным светом. Задрожали, словно больничные лампы, и в их мерцании, я увидел, что за разрушенным иконостасом, в центре алтаря белеет мраморный секционный стол.
На нём лежала Лида.
Бледная. Чуть пожелтевшая. Чёрные волосы падали с края стола — тянулись к кафелю в бурых разводах. Лида лежала на спине, голая, руки по швам. Грудь её некрасиво обвисла, ногти были обломаны. Со стен церкви, с потолка, с икон — отовсюду — на Лиду смотрели лики святых. Смотрели с безмолвным укором. Все, как один, на стол. На безжизненное тело.
Сквозь запах формалина потянуло болотом. В тёмном углу появился призрачный силуэт. В белых одеждах — то ли в сарафане, то ли в свадебном платье, то ли в медицинском халате — призрак проплыл по воздуху, приблизившись к жене.
Достал ржавые ножи, пилы…
— Не смей! — хотел крикнуть я, но не смог. Вместо этого лишь зашептал так тихо, что и сам не услышал собственных слов. — Не смей! Прочь! — шевелил я губами, словно рыба.
Призрак загородил Лиду. Встал перед секционным столом. Чуть наклонился.
Раздался скрип ножовки.
— Нет! — захрипел я, не в силах ни закричать, ни пошевелиться. — Прочь!
Лики святых смотрели со стен. Смотрели и улыбались.
«Ведьму хоронят, — шептали иконы. — Голову режут. Шкуру дерут».
Хватая ртом воздух, я попытался сдвинуться с места, но ноги примерзли к полу. Призрак в белом халате, всё так же стоя спиной ко мне, отшагнул чуть в сторону. Словно хотел, чтобы я как следует всё рассмотрел.
Скальп Лиды болтался на остатках кожи. Свисал с края стола. С чёрных слипшихся волос текла кровь. Призрак взял Лиду за уши. Дёрнул их. На пол упали две белые звёздочки с красными огоньками. Быстро утонули в крови.
«Ведьму готовят. Свежевать будут» — шептали святые хором. На стенах, на арках, на высоких сводах.
Призрак поднял Лидину ладонь и провёл ножом вокруг запястья, делая кольцевой надрез. Затем повторил то же самое со второй рукой. Начал сдирать кожу. Медленно, аккуратно — словно снимал одежду.
— Хватит… Хватит!
Никто меня не услышал. Над сводами храма вновь загремели колокола. Сначала один удар. Эхо… Затем второй. И дальше, не останавливаясь, с дребезжанием и перезвоном.
Под колокольный бой, в мерцании белых свечей, призрак стягивал кожу с жены, словно платье. Отрезал мешавшую грудь. Отрубил топором кисти. Ржавое железо громко ударило о мрамор дважды. Ладони Лиды упали на кафель.
Завернув кожу до пояса, призрак остановился. Взял охотничий нож и ударил один раз. Быстро. Точно. Повёл лезвием от груди до живота, раскрывая мою жену. Выворачивая наружу. Призрак достал внутренности, бросил мне в ноги.
— Всё сожрут, — сказал он прокуренным голосом. — Звери.
Со всех углов церкви вдруг высыпали белые кролики. Плешивые, костлявые, перемазанные в грязи — они визжали, кусали, убивали друг друга за право оказаться поближе к потрохам. Жрали внутренности с пола.
Призрак подошёл к иконе. На ней был изображен тёмный силуэт — ни одежд, ни лица, только жёлтые змеиные глаза.
Призрак взял свечу.
— Пламя от пламени, — сказал знакомым голосом.
«Сжечь, сжечь, сжечь! — закричали святые на иконах. — Сжечь ведьму!»
Призрак развернулся и бросил свечу в раскрытый Лидин живот. Пламя вспыхнуло. Языки огня пробились сквозь рёбра.
— Узнаешь меня? — спросил призрак.
Он залез сверху на горящий труп жены. Посмотрел мне в глаза, ухмыляясь. Это ухмылка была до боли знакомой.
— Макс… Господи… За что?
— Я её первый нашёл.
Он резко толкнул бёдрами. Один раз, другой. Принялся насиловать освежеванную Лиду — прямо в огне.
Святые хохотали, глядя с икон. Били с надрывом колокола.
— Ты ответишь… Ответишь, сука, — шептал я, не в силах сдвинуться с места.
— Уже ответил, — хрипел призрак. — Уже вышел.
Это был не Макс. Это был лысый, ушастый мужик с длинным шрамом на щеке и брови.
— Ты...
— Я, — сказал Сивый. — Ты украл мою жизнь. Ты погубил душу. Ты.
Он дергался всем телом на трупе жены. Грязными руками держал Лиду за шею — там, где оставалась кожа. Смотрел на меня из пламени. Трясся. Сопел. Кряхтел, словно немощный старик.
«Да ведь это и есть старик».
Длинные седые волосы, сгорбленная спина, тощие руки. Мою Лиду насиловал Колебин.
Ноги! Где мои ноги?! Почему они не слушаются? Почему я проваливаюсь в этот кафель, словно в трясину?
«Это колокола… Это всё из-за колоколов. Чёртов змей!»
На трупе жены вился чёрный полоз. Огромный, скользкий, с блестящей чешуёй. Разрубить его. Нужно разрубить! Только ноги не слушаются. Ушли по колено в болото.
Я тонул. Проваливался в темноту под звон колоколов. В нос бил запах гнили, и звон становился всё громче, громче, мельче. Превращался в стрекот велосипедного звоночка. Сознание ломалось, дробилось, крошилось и рассыпалось в пыль. Последнее, что я увидел — это собственное лицо в пламени. Искаженное и раздутое, словно в отражении кривого зеркала. Лицо шевелило губами. Бормотало нараспев:
— Пламя от пламени… Ветер от ветра… Царь дарит жизнь и царь милует. На престол отражение. Да душу в огонь. И нет смерти. Нет её, нет.
Резкие движения бёдрами. Сильнее. Глубже. Под вспышки молний. Под гром колоколов.
Это я насиловал Лиду.